На илл: Анна Константиновна Никольская в разные годы жизни. Коллаж предоставлен автором

В кухне тепло, даже жарко. На газовой плите булькают, варятся только что брошенные в миску пельмени. Они падали в кипяток, стуча друг об друга словно камешки, словно галька на морском берегу. Это я на Мытной улице в гостях у моей родной тёти Ани Никольской (бабушкина племянница) и она, седенькая, хрупкая, в фартучке, как всегда хлопочет, радостно встречает меня своей домашней заготовкой – замороженными сибирскими пельменями, которые они лепят обычно всей семьёй. Впрок. Она, урождённая сибирячка, знает толк в пельменях. Наготовила их побольше, зная, что к 9-му мая, ко Дню Победы, будут к ним приходить с поздравлениями и родня, и знакомые, и друзья по фронту. Ведь она не просто участник войны, связистка, она особенная, орденоноска. И Орден Славы на груди не у каждого участника Отечественной войны. По значению он почти равен Золотой звезде Героя СССР. Такого нет даже у её мужа, дяди Жени Никольского, тоже бывшего фронтовика, который, правда, появился на войне лишь незадолго до победы в 1945.

– Наташа, Костя, пельмени готовы! – кричит тётя Аня в открытую дверь комнаты. – Идите ужинать, пока не остыло. Ждём.

Это мои кузены. Наташа уже учёный, кандидат геологических наук. Объездила Дальний восток и Сибирь, и в поисковых экспедициях всегда бывала начальником партии. А Костя Никольский, её старший брат – прекрасный художник, живописец. И только сам хозяин дядя Женя не появится за столом. У него на заводе сегодня серьёзное мероприятие сдача (или приём?) какого-то нового агрегата. А он – бригадир участка.

И вдруг у меня мелькает мысль. В редакции журнала «Работница», где я служу, меня как раз просили подготовить к празднику Победы статью о героях Отечественной войны. На две тысячи знаков с пробелами (и с фотографиями). Так почему бы мне не написать именно о них, моих дорогих Никольских, участниках войны? Правда, в наших СМИ как-то не принято писать о членах своей семьи, «разводить семейственность». Наверное, из ложной скромности. А зря. И вот я решилась. И искать нигде никого не надо – вот она, родимая тётя Аня, совсем рядом. И в майском 5-м номере вышла моя статья. Правда, ломала голову как назвать? Сперва было «Ай да Аня!» Потом поменяла: «Я Земля!.. Я Земля!.. Приём...»

***

Анна Константиновна Никольская, во время Отечественной войны просто Анюта, сержант 797-го отдельного батальона связи 336-й стрелковой дивизии прошла с боями по многим дорогам войны. Сегодня всех и не вспомнишь. В её боевом послужном списке – Курская дуга и Винница, Тернополь и Броды, Польша и Германия. А в 1945-м – Чехословакия. Местечко Подеброды, где и застал связистку Анюту счастливый день Победы. К этому весеннему дню на выгоревшей девичьей гимнастерке уже позвякивали многие награды, полученные, как писали в приказах, «за героизм и боевые заслуги, проявленные на полях сражений».

А 25 апреля 1945 года на окраине Новосибирска, а родом Анюта из сибирского городка Олейска, её мама Ульяна Андреевна Колмакова, возвращаясь с завода, взяла у почтальона протянутое письмо, и, не дойдя до дома, как говорится, замерев на ходу, стала с волненьем читать. Но письмо было в радость. И сквозь слёзы радости бежали перед её глазами строки, написанные химическим карандашом на школьном листке в клетку, очевидно в окопе или блиндаже при тусклом свете свечи или керосиновой лампы: «Сообщаем, что ваша дочь за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронтах борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество от имени Правительства Союза ССР награждена медалью «За Отвагу» (Курская дуга), Орденом Славы (г. Броды). И в последних боях она вновь награждена медалью «За боевые заслуги». Поздравляем Вас с высокой наградой вашей дочери Анны и желаем успехов, мужества и самоотверженности в тылу, на трудовом фронте, чем будет так же приближен конец войны и окончательной победы над врагом. Командир части, капитан Акуленко, адъютант – старший лейтенант Соколов».

Но мать не успела ответить в далекую Чехословакию ни капитану Акуленко, ни лейтенанту Соколову. Через две недели после тяжелых боев у местечка Подеброды, в каком-то полуразбитом доме её маленькая строгая Анюта сидела над рацией и, поправив наушники, впервые передавала в полки и разведроты – не строгие боевые задания, а радостно кричала, не по уставу, сообщение: «Я – Земля! Я – Земля!.. Как меня слышите?.. Победа!!! Слышите? Победа!, – радистка еле сдерживала дыхание. – Братцы, слышите?! Победа! Победа!.. Я – Земля!.. Приём!» И слышала в ответ, словно эхо сквозь толщу эфира: «Я – Волна, я – Волна, Анюта, слышу, победа...» И ещё дальше полетела ошеломляющая весть: «Я – Ока! Я – Ока!.. Победа, братцы! Приём...»

А сегодня, 9 мая 2000 года Анна Константиновна, пригладив ладошкой коротко подстриженные волосы, с задумчивой улыбкой перебирает, по моей просьбе, разложенные на столе свои боевые ордена. Нет, они умышленно не начищены, они хранят патину тех героических лет. И это ей очень дорого. Ведь эти награды были на её гимнастерке и когда она была под обстрелами (связь всегда на передовой), и когда она попадала с полком в окружение, и когда тонула в болотах, спасая тяжёлую рацию. Собственно, каждая из наград – история особая и каждая – шаг к победе. Но «прикручивать» все эти награды на грудь даже в майские праздники прежде она не хотела, стеснялась, да и жаль было «дырявить» нарядный жакет. А вот сегодня, 9 мая 2000 года («До которого всё – таки дожила», – радостно улыбается Анна Константиновна) – всё же решилась. И решилась мне рассказать кое-что из прошлого, но не о боях, не о выходе из «котлов», не о том, как тонули в болотах, не об угрозах немцев уничтожить именно «эту ненавистную радистку, Аню, с позывным «Земля. Земля...», а «о чем-нибудь простом», что к победе вроде бы и не относится...

И вот что я от неё услышала.

«В тот летний месяц ночи под Тернополем были звёздные, ясные. И настроенье было хорошее. Потому что немец стремительно отступал. Да так, что части 1-го Украинского фронта на этом участке еле поспевали за ним. Собственно, фашистские моточасти на то и рассчитывали. «Не вступая с нами в бои, быстрым броском отступив, они надеялись впереди как следует закрепиться, – негромко рассказывает Анна Константиновна. – Но мы догоняли буквально по пятам. И, конечно же, в первую очередь связь. Связь – это всё. Это вовремя посланный приказ, работа артиллерии, пехоты, танков. Это непрерывная связь меж частями, подразделениями, полками. И без связи не бывает ни наступления, ни победы».

«Ночью спали на ходу. Я шагала почти машинально, держась рукой за нагруженную повозку, где лежала также и моя рация и буквально спала. А впереди вёл лошадь под уздцы наш возчик рядовой Лыткин. Или просто Сафроныч. Наконец, на взгорке чуть обозначилась деревушка, украинские хатки и на краю длинное здание вроде школы. А дорога почему-то стала совсем несносная. Не колеи, а яма на яме. Я стала в сапожках своих спотыкаться. Ну, сплошные колдобины. Пошла обочиной, а там ещё хуже, навалено что-то. Но вот услышали команду остановиться. На ночлег. В школе. Подумала – ну наконец-то! Лошадь наша и так еле передвигала ноги, но понукать её и тем более бить, у меня не поднималась рука. Сафроныч стал её распрягать, я вынимать свою бесценную подругу – рацию, и тут вдруг телега наша с грузом на склоне подалась назад. У меня аж сердце застыло. Слышу, Сафроныч орёт: «Анюта, быстрей подложи что-нибудь под заднее колесо!» (он всегда называл меня не по званию «товарищ сержант», а просто по имени, по-домашнему). И тут я скорей от края дороги подтащила к телеге тяжесть какую-то, подсунула, притормозив этим колесо. Но оставлять в телеге свою рацию не решилась, и впотьмах, ковыляя и спотыкаясь пешком побрела с ней в обнимку по взгорку к крайнему дому. Очень устала, очень хотелось спать.

А там, в деревне, в школьном спортзале наши уже зажгли фонарики, свечи – спать собираются. Окна повыбиты, сквозняк, на полу солома навалена, видно, немцы вчера ночевали. Ну, и мы, несмотря на спящих, стали укладываться один за другим вповалку, всем батальоном. Рюкзак под голову и – готов. Вот и я заснула, в обнимку со своей бесценной рацией, как всегда, когда по-походному. – Тётя Аня стала аккуратно складывать в шкатулку свои награды, ордена и медали, одну за другой. – А наутро – продолжает она, – просыпаюсь от криков. И от яркого солнца. В проломы окон оно бьёт мне прямо в глаза, а во дворе гам, голоса. Кто-то кричит: «Эй!.. Радистку там разбудите!.. Анька!.. Анюта!..» Скорей выскакиваю во двор, а возле нашей телеги толпа гомонит, кто смеется, кто головой качает. Подхожу, бойцы расступились: «Это кто ж, товарищ сержант, мину-то вам под колеса подсунул?.. Ведь так и взлететь всем недолго!» А рядовой мой Сафроныч, бедолага, меня успокаивает: «Ничего, ничего, товарищ сержант, я щас её... это... куда-нибудь живенько оттащу...» Но тут подходит лейтенант Соколов и говорит: «Отставить, рядовой Лыткин!» – И ко мне: – «А вы, сержант, живенько за сапёрами, вон в ту хату... Тут им дела до обеда хватит». Ну, кинулась я к саперам напрямик, от стыда подальше. «Почему ж, думаю, до обеда?» Через прясла перемахнула, даром, что в юбке... А им, и правда, дел потом было много. До обеда взрывали. Оказалось, немцы танков ждали, техники. И на подступах к селу все дорожные колеи раскопали, под мины готовили. А уложить не успели. Так мины вдоль дорог и лежали, и в ящиках, и без. – Анна Константиновна улыбнулась и закрыла шкатулку с наградами. – Только это ведь так, шуточный эпизод. Не про победу. Про дороги, которые мы порой выбираем. За годы войны много разного было. Про каждую медаль можно рассказ написать, но мне почему-то запомнился именно этот случай про мину, про возницу и даже про мою неизменную помощницу лошадь. А ты, Ирина, что хочешь, то и пиши...»