На илл.: Сергей Михайлович Каштанов – историк, член-корреспондент РАН, председатель Археографической комиссии Института славяноведения РАН
Сергей Михайлович Каштанов (родился – 29.1.1932) разработал ранее не изученные вопросы политической, социальной и экономической истории Руси XIII–XVI вв. Он является крупнейшим специалистом в области дипломатики — науки о норме и содержании актовых источников-документов, выражающих юридические отношения между сторонами. Профессор Каштанов считается по праву выдающимся специалистом в источниковедении и вспомогательных исторических дисциплинах.
Проследить развитие ученого такого масштаба, каким является С.М. Каштанов, весьма непросто. Он – гордость отечественной исторической науки, автор около 650 трудов (в том числе шести опубликованных к этому времени монографий), крупнейший специалист по социально-экономической и политической истории России X–XVI вв., основатель особого направления в отечественной дипломатике (дисциплине о документах прошлых эпох). Каштанов – выдающийся археограф, автор фундаментальных трудов по теории и методике источниковедения, дипломатике и актовой археографии. На протяжении нескольких лет (1995–2000) С.М. Каштанов возглавлял крупнейший в нашей стране научно-исследовательский центр по истории России в средние века и раннее новое время в Институте российской истории РАН. Он – один из немногих, кому удалось создать не только особое направление в науке, но и собственную научную школу. Сергей Михайлович Каштанов – член-корреспондент Российской академии наук.
Его мать Инна Сергеевна была дочерью придворного художника-модельера. С золотой медалью окончив женскую гимназию А.П. Шуйской, она мечтала о поступлении на филологический факультет Петроградского университета. Однако учеба не состоялась: дочь надворного советника, она опасалась заполнения анкет, чтобы не навредить своему брату Павлу Сергеевичу («Павлуше»), тогда студенту Политехнического института, скрывавшему свое происхождение. К тому же после революции у Инны Сергеевны не оказалось обуви, годной для ежедневного хождения в университет. Тем не менее она была прекрасно образована. Великолепно знала русскую класическую литературу, боготворила Пушкина. Свободно владела французским и немецким языками. Знала латынь. Научила своего сына писать сочинения по литературе. Ее легкий слог и художественный вкус, несомненно, передались С.М. Каштанову, (иногда его звали – С.М.) литературный стиль научных трудов которого безупречен.
Отец Михаил Филиппович – сын крестьянина, приехавший в Петроград учиться. В юности он был активным комсомольцем, а затем – убежденным членом партии. Впоследствии Михаил Филиппович защитил кандидатскую диссертацию и был доцентом кафедры электрооборудования танков и мастерских Академии бронетанковых сил им. И.В. Сталина (затем – им. П.А. Ротмистрова). Всю жизнь увлекался философией, политэкономией и иностранными языками. Собрал хорошую библиотеку по гуманитаристике.
В августе 1941 г. С.М. вместе с матерью, бабушкой и маленькой сестрой Лидой был эвакуирован из блокадного Ленинграда в Сибирь. Почти месячный переезд по железной дороге завершился в г. Ишим с дальнейшим следованием на подводах в д. Татарск Абатского района Омской области. Позднее семья перебралась в Томск. Дорога в Сибирь запомнилась С.М. не как нечто тяжелое и мучительное, а как интересное приключение. Девятилетний ребенок так привык к железнодорожному путешествию, что потом не мог свыкнуться с неподвижностью оседлой жизни: перед глазами еще долго мелькали дома и деревья, видимые им в течение месяца сквозь окно поезда.
Сибирская эпопея была тяжелой: голод, холод, постоянная нужда. Сергей Михайлович вспоминает, что во время их жизни в деревне он обучился править лошадью, запряженной в телегу. В Томске его иногда отправляли на рынок продавать хлеб из военного пайка (семья отчаянно нуждалась). Однажды «коммерческая» деятельность окончилась весьма печально: в сибирский мороз с головы ребенка кто-то жестоко сорвал шапку, и он сильно замерз. В деревне С.М. снова начал посещать школу, и именно тогда о нем, третьекласснике, молоденькая учительница сказала: «А вообще-то он будет историком».
Отец С.М., всю войну рвавшийся на фронт, продолжал преподавать электротехнику в эвакуированной в Томск академии. Летом 1944 г. семья Каштановых ненадолго вернулась в Ленинград. Тогда в голодном обезлюдевшем после блокады городе пригодилось знание Инны Сергеевны немецкого и французского языков. Она устроилась на работу в фонды военной библиотеки Академии связи им. С.М. Буденного, приводя в порядок картотеку иностранной литературы.
Зимой 1945 г. в связи с переводом отца С.М. на работу в Высшую офицерскую школу семья Каштановых оказалась в Казани. С.М. продолжил учебу в средней общеобразовательной школе № 2 (прежде – знаменитая Вторая казанская мужская гимназия). Этот период своей жизни он вспоминает теперь как один из самых счастливых, подаривших замечательных друзей, оставшихся таковыми на всю жизнь. Конец 1940-х годов связан с благодарной памятью С.М. об учителях: химике П.В. Мартынове, «историчке» О.М. Николаевой и словеснике А.С. Петровой.
Первые шаги
В 1949 г. С.М. с серебряной медалью окончил общеобразовательную школу и несколько раньше – детскую художественную школу. Завершение учебы в Казани совпало с переездом семьи в Москву: М.Ф. Каштанов был переведен на работу в Академию бронетанковых сил. С.М. уже с юности проявлял незаурядные творческие способности: склонность к актерству, любовь к рисованию и писанию стихов. С.М. мечтал быть актером, потом – писателем. Всерьез думал о карьере дипломата (сказывалась еще детская страсть – любовь к языкам).
Но он стал выдающимся историком. С.М. без экзаменов (как медалист) был принят на первый курс Московского государственного историко-архивного института. Начался второй этап его жизни. Знакомство С.М. с древнерусской историей началось с семинара по Русской Правде, который в первом семестре 1949/50 года вел Владимир Терентьевич Пашуто. Во втором семестре за преподавательской кафедрой его сменил Сигурд Оттович Шмидт. В его семинаре студентами готовились и обсуждались доклады по истории народов СССР с древнейших времен и до начала XIX в.
Первым опытом самостоятельной научной работы С.М. стал доклад о «Хождении за три моря» Афанасия Никитина, подготовленный именно в этом семинаре. В 1950 г. С.М. впервые пришел в созданный Шмидтом студенческий научный кружок источниковедения и остался в нем на всю жизнь. Первым докладом Каштанова в этом кружке стало сообщение об источниковедении «Записки о древней и новой России» Н.М. Карамзина.
Будучи студентом второго курса, с легкой руки Зимина, С.М. начал посещать рукописный отдел Ленинской библиотеки (ныне РГБ). Зимин назначил там Каштанову встречу и предложил на выбор две темы – акты Беляева и жалованные грамоты XVI в. Выбрав вторую, С.М. впервые принялся за изучение копийных книг Троице-Сергиева монастыря, впрочем, совершенно не предполагая, что это занятие на всю жизнь. В семинаре А.А. Зимина С.М. Каштанов работал над изучением русского актового материала, сосредоточив преимущественное внимание на жалованных и указных грамотах XVI в.
Первый его доклад, основанный на архивных материалах, Зимин «разнес… на глазах у ребят, раскрывших рты от удивления». Однако уже тогда было ясно, что у докладчика «большое будущее», а разнос, устроенный ему Зиминым, носил скорее воспитательный характер: «...нужно было у него сразу снять все возможные напластования (честолюбие, самоуспокоенность, самодовольство и т.п.)».
То ли зиминская «профилактика» подействовала, то ли проявились врожденные качества С.М., но он был и остается человеком, лишенным самовлюбленности и самолюбования. Доклад в семинаре Зимина был первым шагом С.М. в работе над дипломным сочинением. Его предметом стали жалованные и указные грамоты как источник по истории феодального иммунитета в период правления Василия III и Ивана Грозного. А.А. Зимин уделял огромное внимание архивным поискам своих учеников. Сам он, опираясь на архивные источники, пришёл к интересному выводу об отношениях в русской семье.
Известно, что в то время молодёжи давали один или два года, чтобы они могли в хороводах, прыжках через костер и других развлечениях того времени найти себе пару «по сердцу». Спутника жизни. Выбирать женихов – невест по 10 лет как сейчас было невозможно. Поэтому если парень или девушка были робкого, закрытого характера и плясали эти два года вхолостую, то далее присоединялись родители, община, староста и барин в конце концов. Ибо лютую важность демографии в те времена внезапных эпидемий и неурожаев понимали все. НО. Как оказалось, родители – по Зимину – и при Иване Грозном не были тиранами (по крайней мере у нас, в России), и если видели, что сосватать хотят человека «постылого» для их сына/дочери, в большинстве случаев разными мягкими формами общения давали таким сватам от ворот поворот.
В 1954 г. С.М. Каштанов поступил в очную аспирантуру МГИАИ (Московский государственный историко-архивный институт).
В середине 1950-х годов Зимин привлек С.М. к участию в издании «Памятников русского права». В рамках этой серии Каштанов подготовил к печати ряд жалованных и указных грамот и частных актов XIV-XVII веков, составил подробный историко-правовой обзор к иммунитетным актам XIV–XVI веков.
Сергей Михайлович шаг за шагом проследил конкретную историю феодального иммунитета в России XVI в., выявил периоды, в которые щедрые пожалования сменялись значительным сокращением в них. Проблема анализа жалованных грамот XVI века как источника по истории феодального иммунитета и местного управления в России и предложенная Каштановым реконструкция политических мотивов их выдачи вызвала возражения со стороны крупного лениградского исследователя Н.Е. Носова (1962). Он считал, что жалованные акты выдавались, в основном, в силу традиции или по экономической надобности. Не занимаясь конкретной текстологией жалованных грамот, Носов исходил из общепринятого представления о «шаблонности» их формуляра, тогда как установить обычность или необычность той или иной грамоты можно только на основании сравнительного анализа ее текста. Носов считал, что реконструкция политических мотивов выдачи жалованных актов невозможна еще и потому, что источники сохранились лишь частично. Он совершенно не брал во внимание тот факт, что вне зависимости от сохранности актового фонда Руси каждая из грамот была продуктом вполне определенных обстоятельств, нуждающихся в исследовании. Точка зрения Носова в конечном итоге сводилась к тому, что по жалованным грамотам можно изучать лишь отдельные факты экономической и политической жизни, не пытаясь реконструировать общий курс иммунитетной политики. Позиция Носова вызвала резкую критику со стороны Зимина, справедливо считавшего, что она ведет к утверждению иллюстративного метода в историографии.
А вот это был весьма важный момент в нашей историографии. Он позволял проводить в дальнейшем аналитику документов 14-15 веков, что позволило Каштанову доказать: общая дань Северной Руси Золотой Орде составляла 7000 рублей (это по максимуму). Что равнялось стоимости 6000 тонн ржи (среднестатистической, при нормальном урожае) или 7000 коров или лошадей. В стране с населением 2,5–3 млн человек, имевшим 0,8–1 млн голов крупного скота (миллион, Геннадий!!) и не менее 1–1,2 млн тонн ржи среднего годового урожая, тут не то что 10-ю % дани не пахнет, тут до 1 % далеко. Правда, свою главную монографию, освещающую – в том числе дани Орде – «Финансы средневековой Руси», С.М. выпустит уже в 1988 году под сумасшедший грохот всё разрушающей перестройки.
О русских финансах в средние века
В 1963 г. в связи с расформированием сектора источниковедения А.А. Новосельского С.М. Каштанов перешел на работу в Сектор истории СССР периода феодализма. В 1950 – 1977 гг. им руководил Л.В. Черепнин. В этом секторе (с 1992 г. он назывался Центром истории России в средние века и раннее новое время) С.М. проработал вплоть до его расформирования по инициативе дирекции ИРИ РАН в июне 2000 г. Заседания сектора Черепнина нередко превращались в собрания научной общественности Москвы. Атмосфера раскованности и дебатов немало способствовала научному росту С.М.
1960-е – 1980-е года – время, когда С.М. Каштанов вел интенсивную работу над изучением финансовой системы средневековой Руси. На этом же этапе С.М. увлекся проблемами исторической географии, связанными с изучением истории русского землевладения и земельно – иммунитетной политики русского правительства середины XVI века. А также проблемой русских финансов Средних веков в целом. За счёт предыдущих работ С.М. стал наиболее компетентным историческим аналитиком по этой теме. А здесь и проблематика наших даней в Золотую Орду сама собой всплыла.
Ведь какой бурелом был здесь у нас наворочен. Например, берём классика нашей историографии Н.М. Карамзина. Известно, что его данные по так называемому монгольскому «игу» были использованы поколениями наших историков. Но также людям, интересующимся этой темой, известны и высказывания Карамзина, в которых он весьма сомневался о тяжести русской зависимости и обнищания страны. «Цветущее состояние торговли доставляло способ нашим земледельцам и купцам платить ханские дани без затруднения»… «Орда требовала с нас дани, Литва – совершенного подчинения». Но это далеко не всё. За Карамзина у нас ещё и его же тексты утаивают где хочется.
Так, в 5-м томе «Истории государства Российского» (ИГР) он пишет: «(Глава 1, 1382 год) всякая деревня, состоящая из 2 или 3 дворов, обязались платить полтину серебром; города давали и золото. И наши официальные историки так и пишут. Годовая дань…» и далее по тексту…
Вот только в главе 4 того же 5-го тома ИГР Карамзин делает важнейшее, обобщающее дополнение:
«Не знаем заподлинно, сколько мы ежегодно давали ханам; однако ж известно, что в 1384 году с каждой деревни собиралось для них около 12 золотников серебра (51 грамм, то есть полтина легкого рубля); а деревня состояла из 2 или 3…»
То есть сам автор ИГР пишет, что нам известно только про один год, год непростой. Тохтамыш соглашался на формальный характер ярлыка, а Дмитрий – на возврат каких-то платежей сверх дани (то, что не платили при Мамае с 1371 года, ещё какие-то долги).
Деревня из 2–3 дворов имела в среднем 15 душ населения. А согласно истории народного хозяйства (данные А.Л. Шапиро) поземельный душевой доход на Руси составлял 70 грамм серебра в год, вместе с доходами от скота и ремёсел – 105–110 грамм серебра. То есть указанная сумма (51 грамм с 15 душ) никак не тянет на 10, и даже на 5 %, так она ещё и взята с потолка. С искажением (умышленным или по разгильдяйству нашему) самого автора. НО ЯВНО ЗАВЫШЕНА, только непонятно, во сколько раз. И нам просто неизвестна сумма дани, так как неизвестна ежегодная дань.
С данными Татищева такая же сказка: привёз князь Василий Ярославич (третий младший брат Невского) в 1275 году дань – по половине гривны с «сохи», а в «сохе» 2 работника и 2–3 рабочих лошади. И то же самое: а по какой гривне? Сколько в ней золотников (48, 24, как в низовом весе, или 6, как в гривне кун на 1275 год)? А за сколько лет он привёз?
То есть сплошной туман. А точнее – до выхода в свет книги С.М. Каштанова «Финансы средневековой Руси» (1988) у нас вообще не было более-менее точно доказанных цифр о величине нашей дани. И только с выходом данной монографии стало ясно, что страна платила в год дань, равную 6 – 7000 тонн зерна ржи. То есть много ниже от 1 % нац. дохода. Также был уточнён процесс эволюции монетного (то есть счетного, из полушек, денег и копеек) рубля от Дмитрия Донского до Елены Глинской и позже, при Иване Грозном и в XVII веке.
Сергей Каштанов заслуженно является одним из самых уважаемых и авторитетных историков-исследователей русского средневековья.
Источник: Газета «Танкоград», г. Челябинск, главный редактор Сергей Алабжин