На илл.: Книга прозы Вячеслава Щепоткина с повестью «Билет на поезд к вечной мерзлоте»

Жизнь выстраивает свои тексты, воспринимаемые нами, участниками обстоятельств и сплошного, линейного потока времени, собственными судьбами, их онтологией и экзистенцией, тоской и радугами радости, всем-всем.

 Текст, соответствующий жизни, и должен быть начинён разнообразием всего: чтобы переливались краски, и реализм звучал…

Ибо – как ещё отобразить реальность, если по правде?

Только реалистическое письмо справляется с богатством бытийного материала.

Итак, повесть Вячеслава Щепоткина «Билет на поезд к вечной мерзлоте»…

Повесть, начинается свежо, бодро, стиль совмещает деловитость и хорошую меру художественности, поскольку повествование сразу выявляет персонажей, обрисовывая их с ракурсов бытийных проблем, показывая узлы взаимоотношений:

«Астраханский бахчевод Вениамин Солонкин двадцать шесть лет не был у двоюродного брата Сани Шаповала, который жил в диковатом месте дальневосточного Севера. Самого брата он время от времени видел. Тот, раз в три–четыре года, прилетал самолётом на родину, в Астрахань. А Вениамин самолётов стал смертельно бояться. То их взрывают террористы. То лётчики не за ту ручку дёрнут. То падают совсем по неизвестным причинам».

Автор следует за персонажами, и то, что дороги они ему, любовью пронизано отношение, свидетельствует о многом – в том числе – о способности заразить таким отношением читателя.

 Приметы реальности мелькают – многие теперь поражены подобными страхами: со временем, в котором приходится жить, не поспоришь.

 Брат бы хотел поездом, и разговор подчёркивается колоритом подробностей, действие даётся смачно, оттеняя реплику:

«– Жди, Веня, жди. Может, когда и до нашей вечной мерзлоты доведут железную дорогу, – погружаясь, вместе с усами, в алый кусман арбуза и хлюпая соком, отвечал двоюродный брат».

Пишется не спешно, вкусно, подробно: разворачивается текст, встраиваются в него детали: и абзац, посвящённый арбузной сладости, и тоске по ней брата, занесённого судьбой в недра Севера, сочно даётся, выпукло играет красками.

Постепенно и – прорисовываются черты характера, Вениамин, скажем, не выносит собственную кличку, прилипшую с детства, логично прилипшую – Вениамин-Витамин.

 Разговоры – изъятые из разных пластов жизни, вьются современностью, где один из братьев не выносит телек, пресловутый ящик, способный служить таким инструментом развития-воспитания, а являющийся рассадником духовной заразы, но и – разговоры касаются бытийных моментов: как ещё передать жизненность всего?

Тайга затягивает.

Тайга поёт, величественная и роскошная, страшная и густая, и брат, сообщая об этом, раскрывает одну из черт своей жизни:

«– Тайга затягивает. Как наркотик затягивает. Когда приехал, думал: отработаю, сколько положено, и уеду куда-нибудь. А вышло вон как».

Время в повести слоисто.

Пирог жизни: или торт «наполеон» её, да только «наполеон» придётся чередовать с полынью, с горькой настойкой – хочешь не хочешь…

В большинстве случаев мнения человека не спрашивают: ему приходится смиряться с обстоятельствами, приноравливаться к ним, выпутываться из их петель – косвенное доказательство существования высших сил.

Любой, достаточно долго проживший на земле, прокрутившийся в вечном вращение юлы юдоли, знает это.

 Отступление в недра советского мира соединяют историей времена: всегда связанные, другого движения, кроме линейного мы не знаем, а то, что память обычно, точно владея нами, а не мы ею, подбрасывает угодные ей фрагменты, известно, и время повести соответствует действиям-движениям памяти.

Итак – СССР.

Традиция вузов распределять выпускников туда, куда требуется.

География обширна.

Отсюда и проявляется вектор жизни Сани Шаповала: он попадает на Север по советскому распределению.

Узнаём с ужасом и удивлением о вечной мерзлоте.

О земном промерзание на такие глубины, что и не представить.

Контраст рыбозавода, на котором придётся работать, состоящего из нескольких деревянных зданий и основательных астраханских предприятий, поражает, но… что тут поделать?

Интересно – словно мелькают черты советского производственного романа: своеобразная преемственность реализма: и деловито сухой стиль Щепоткина подчёркивает, словно монотонность жизни, онтологию обыденности, знакомой большинству.

 На Севере, однако, хорошо, зарабатывали, и брат Вениамин с удивлением узнавал, что двадцатитрёхлетнего Саню именуют по имени-отчеству: знак непременного уважения.

Братья общаются пунктирно – уж больно велики расстояния.

Но – братья общаются, связанные кровным родством, и приятельством взаимоотношений.

Братья узнают о жизни друг друга.

Потом – Союз разваливается.

Огромный арбуз страны брошен на твёрдую плоскость ужаса и недоумения многих.

…странно вспоминать эйфорию 91 года: но об этом в повести нет, просто любому читателю определённого возраста придёт на ум.

Ибо теперь развал СССР воспринимается комбинацией преступления и катастрофы.

А братья – вздыхают бытийно-обречённо: от факта развала.

Крупной солью просыпается в страницы описание нехитрой нынешней жизни Сани: после того, как прошли годы: упорные, вечно идущие, довольно однообразные:

«Шли годы. Поздней осенью, зимой и ранней весною дни зачастую были неотличимы друг от друга. Вставал Сан Саныч в восемь утра – раньше не имело смысла: заснеженный остров, замёрзшую Большую реку и промороженную тайгу закрывала полярная темь.   Шаповал затапливал печи в избушке и в гараже, где стояли снегоходы. Потом готовил еду себе и собакам. Собак держал не меньше трёх. Утром кормил их впроголодь – чтоб не вальяжничали в лесу».

Стилистическая ясность колоритно подчёркивает ритмы жизни, ритмы, в которые врастая, сложно уже выбраться из них.

Да и зачем?

Летом – повеселее.

Сан Саныч и рыбаки: отдельная плоскость (или объёмность) повести.

Их нравы, характеры…

Они могут даваться несколькими чёрточками – но острые линии оных дают хорошие картины.

 Разгром нормальной жизни можно видеть и в пределах ветшающего, умирающего посёлка; но, касаясь социальности, кривой и мертвеющей, автор показывает более колоритную картину развала всеобщности:

 

«Тем временем под грохот чеченской войны и взрывы террористами многоквартирных домов, под стоны умирающей экономики и радостные вопли захватывающего её ворья заканчивался двадцатый век. Наступал двадцать первый. Хотя инспектор охраны природы Шаповал жил в дикой, безлюдной глуши, происходящее в России до него доходило».

Люди разбегаются.

Закрыт аэропорт.

Остановлена шахта.

И Сан Саныч, наблюдающий ракурсы развала, меру уничтожения жизни, становится политически активным.

К голосованию относится серьёзно, вдумчиво; Путин – после медведя, разносящего всё, Ельцина, представляется перспективным.

Вениамин же стремится к брату…

Лететь боязно, но добраться хочется непременно, родная кровь зовёт, да и Сан Саныч рад будет.

Ждёт брата.

Слова живые зрели гроздьями, требуется выплеснуть их сок.

Брат-то в Астрахань прилетает: в частности – насладиться арбузами, божественными этими, роскошными ягодами, они завораживают вкусом…

Увозит с собой парочку полосатых непременно.

А вот доберётся ли до Севера Вениамин?

Здесь заворачивается интрига: она проста, как жизнь, и сложна ею же, она будет постепенно распускаться узлами напряжения и постижения-живописания бытия братьев-персонажей.

Образы охоты возникают.

Появляется – Башар: колоритный местный, показанный так:

«Башар был человеком местной титульной национальности. Ниже среднего роста, широколицый, с прищуренными от природы глазами, хваткий, он когда-то женился на красивой украинке».

Охота – драма, вообще-то; но человек, попадая в определённые местности, или родившись в них, не может без неё.

Густо прописывается случай с собаками и волками: сухость описания подчёркивает кровавость бытия:

«Зная повадки волков, Шаповал понял, что произошло с его собаками. Стая выпустила, в качестве приманки, одного молодого волка. Собаки, почуяв лёгкую добычу, бросились за убегающим зверем. Тот уводил их к спрятавшейся стае. Когда собаки оказались рядом, стая выскочила. Завязалась кровавая драма. Три собаки отбивались недолго. Их быстро разорвали на куски».

Телефонные разговоры длятся.

Взаимоотношения братьев, словно вкручиваются в провода, туго рассекающие огромные земные пространства России.

 Северный мир живописуется столь же сурово, каким явлен в реальности: то снегоход ломается, то происходят иные происшествия, замедляющие ритмы жизни.

Север – помимо всего прочего – приучает к железному упорству.

Воспоминанья вплетаются в ткань повествования.

Часто они – определяющий страницы материал; а материал продолжает развиваться лентами северной жизни, и не приездом астраханского Вениамина.

Доберётся ли?

 …человек двойственен, амбивалентен, даже скорее – расчетверён, и вот Сан Саныч, в целом принимая жизнь, и даже демонстрируя определённый стоицизм, всё-таки порой оценивает свою жизнь, как вариант ямы.

Надо тянуть дальше, но всё равно:

 

«Вспомнив сейчас об этом, Сан Саныч кисло поморщился. «Ну, что за жизнь у меня? От беды до беды». Подумал: «Надо бросать эту поганую работу... Где-то есть тепло...  Венька – в тепле, одна забота: арбузы – дыни вырастить».

Небесная феерия северного сияния распустится волшебным садом.

Возникает, вплетаясь в жизнь Сан Саныча, явь Гошы Башара – было дело захлёстнутого кооперативным потоком.

А Вениамин, не признающий самолётов, всё ожидает железной дороги – проложили б, наконец.

Разные темы жизни блистают: и митинг возникнет, где участвует уже Александр Александрович.

Жизнь проходит по братьям, как и по всем – трассами старения.

Бывший президент Северной республики Широков дан: он всех поражает, как феномен памяти.

Широков действует… словно согласно фамилии: широко и сильно, удивляющий всех, как и было сказано, силой памяти, словно помнящий всё, и, благодаря этому феномену – в том числе – способный вершить труды изрядные.

На Север железная дорога тянется сложно, долго, дождётся ли Вениамин?

А люди?

Каждый ждёт чего-то, строительство, затягивающееся из-за условий повышенной суровости – вечная мерзлота ж – разворачивается своеобразным конфликтом повести.

Собственно, чем их больше, тем туже делается повесть, гуще становится, медово наполняясь питательностью содержания.

Разумеется, сюжет будет продолжать ветвится, стягиваясь к финалу, давая новые оттенки взаимоотношений, игру конфликтов, панораму переживаний.

Пересказывать сюжет – стоит ли?

Ведь предполагается самостоятельное вхождение читателя в повесть.

А повесть Вячеслава Щепоткина хорошо погружает в растворы различных жизней, тонко моделирует людские взаимоотношения, и, будучи написана вкусно и сочно, предлагает достойное, неспешное чтение.