Илл.: Памятник Минину и Пожарскому — скульптурный монумент, посвящённый освобождению России от польской интервенции в 1612 году

 

Не один ещё

слетит Лжедмитрий

У державных каменных ворот!

(Валентин Васильевич Сорокин)

1.

 

На нейтральной полосе дай Бог вам

отсидеться.

Дом, работа, сад.

…Тысяча шестьсот двенадцатого года

слышится набат.

В Новгород прорвалось войско шведов

через Чудинцево по реке-Волхве,

а в Москву проникли ляхи, мёд отведав,

да на трон воссели во главе.

Смута, смута, как в ней жить поныне?

Как же так случился недогляд?

Но на площадь вышел Козьма Минин…

И с тех пор мне слышится набат.

Рвёт мне кожу, сквозь лопатки стынет.

Вот они стоят – мои родные

Князь Пожарский и торговец Минин,

войско собиравшие в уряд.

И собрали. И отвоевали,

прочь Отрепьев Гришка, Мнишек прочь!

Но пожарищ пепел и окалин

не унять,

забыть,

не превозмочь.

Прорывается сквозь время, рвёт мне пальцы

музыкой набата сквозь кулак.

 

Вновь пора под Мининым собраться:

– Убоись на Русь соваться, враг!

 

2.

 

Сон ли, не сон выгнали, выперли,

вот и лежит он на царском торжище.

Слушайте мёртвого вы Лжедмитрия

тонкою польскою кожею!

«Мама, признай меня. Сын ли? Не сын я?

Иль самозванец? Признай самозванство!»

 

Как не признать?

И признала Мария,

под ноги кинулась перед боярством!

Может, и вправду, ей жизнь показалась?

Смерть показалась?

Москва показалась?

 

То ли рожала: подушек горячность,

руки, танцующие, повивалок

на её теле. И с ней в постели

маленький сын. Как назвали-то? Дмитрий.

Родинки – вот они, прямо на шее,

где детский локон, кудряшкой увитый.

Плакала вдоволь, но разве едою

горе заглушится? И питьевою

крик заглушить разве можно водою?

 

И плыл набат, восходящий и длинный,

жаркий, губительный и исполинный.

 

«Шуйский, предатель, сюда поди! Кайся!

Эй ты, Бориска,

гулящая Катька!»

 

Ты ли рожала, Руси Всея маткой?

Ты ли рожала всем торжищем в муках?

Ноги раздвинув пошире, корячась?

«Дайте дитя, умоляю я, в руки!

Дайте его мне из смерти горячей!»

Дайте и всё тут. Кричит, что маньячка.

Плачьте, бояре, над гибелью плачьте!

Было ли, не было? Голо, бессильно,

нынче, везде и нигде и тем паче.

Вы и убили-с. Вы и убили!

 

Да! И погладила кожу руками.

Да! И увидела сына слезами.

Что за судьба? Точно камень на камне.

Кто его мама?

Вы его мама.

 

3.

 

Самозванец, само-званец,

сам-названец. Самозванка!

Это бледная поганка.

Это просто танец.

Кто ты? Кто ты, в самом деле?

Щёки алые зардели.

Если танец вместе, в ритме.

Он – Лжедмитрий.

Поменяемся местами телом в теле.

А чего же вы хотели?

Время смуты, время битвы.

 

Шуйский выпивал под утро

чая с яблоком пол-литра.

 

Манька, блудь, ах, нет, Мария

нагуляла себе сына.

А фамилия Нагие.

Кто же вы, теперь такие?

Аль, не стыдно?

Нет. Не стыдно

спать с царём. Горячим телом

прижимаясь ближе, ближе,

расплетая косы рыже.

 

– Я сама так захотела…

 

4.

 

Идём по площади, где Минин и Пожарский –

из камня щит и меч, и пясть взмывает вверх.

В какой пробирке звёздной ты рожала

сынов отечества, земля моя, где верфь?

 

Земля моя, к нижегородской жинке

к какой ты обращалась – помоги?

Идём по площади.

По площади Единства,

здесь не пройдут останные враги.

 

Покуда оба: Минин и Пожарский

из рыжей глыбы в небеса растут,

попробуй протянуться по кресту

во имя, ляхом, проклятой державы.

 

Пусть пафосно звучат мои слова,

я вырвала язык бы вместо сала.

Ты пробовала хоть чуть-чуть собрать,

как я гуманитарку собирала?

 

Где Волга, в пойме грунт моей земли,

рождающей таких сынов вселенских.

А Минин вышел. Женщины несли

ему свои во злате украшенья.

 

Вот кто бы ни вопил – на то гортань,

что якобы они из казнокрадов,

что в раскоряку встали, то, что рвань.

Но есть история. Народная есть правда.

 

А мы по площади идём, идём,

мы эту правду на хребтине носим,

под башнею – я слышу! – под кремлём

нетленные вопят о правде кости.

 

Да, пафосно. Но нам хранить дано,

в ладонь вцарапывая волдырями вечность.

 

Пускай Лжедмитрий выпрыгнул в окно

и раздробился на ничто и нечто…

 

4.

 

1612 год. Патриарх Ермоген.

Польско-литовская интервенция в самом разгаре.

Я живу в этом городе, где Минин, Пожарский где

ополчение собирали!

Что я могу сейчас сказать? Где твоя

то ли удаль прежняя, город, то ли соборность?

Собирай черепки. Выходи во края.

Подавай свой голос.

Хватит расхаживать по квартирникам и тусовкам,

бесталанных певиц слушать в Феста холлах.

Мы одного города, одной сноровки,

мы из одной школы!

Школы Минина и Пожарского в Смутное время,

посмотри, как они свергли бунты Болотникова,

конный отряд Тушинцев, остановленный ополчением,

ратным войском, окопниками!

Иногда мне неловко как-то смотреть в глаза людям,

говорящим: не публикуем мы патриотов!

А мясник с Балахны вопреки пересудам,

из семьи солеваров собрал средства сходу!

И пошли, и пошли на Москву, гнать вражину:

– Не дадим мы католикам править страною!

В Нижнем Новгороде собирали дружину

из Смоленска, из Вязьмы, чтоб биться с ордою.

В ней

башкиры,

татары,

казахи,

мордвины,

в ней калмыки,

марийцы,

славяне,

чуваши,

со иконой Казанскою шли заедино!

Вот что значит, наш – Минин!

Что значит – Пожарский!

Да и как не гордиться?

Дворяне, бояре,

горожане, духовенство рядом и купно!

И отстроится после того, как в пожаре

прогорела Москва, встанет силою духа!