На фото: Александр Борисович Кердан

Размышления о творчестве Александра Кердана

Творческая биография уральского поэта и прозаика, военного журналиста и учёного Александра Борисовича Кердана богата историческими событиями. То он с Александром Невским на озере Чудском «взламывает лёд», то наблюдает за поединком Пересвета и Челубея на Куликовом поле. Провожает «за Камень» Ермака, добывает с первопроходцами «мягкую рухлядь» в Русской Америке, вместе с фронтовиками испытывает боль поражений и побед в годы Великой Отечественной, хоронит друзей, погибших на Афганской и двух чеченских войнах, пишет совсем «свежие» репортажи о Специальной военной операции...

Немного ли всего этого для того, кто изначально наблюдал провинциальную жизнь из «маминого окна» в  шахтёрском городке Коркино, постигал военную науку курсантом и офицером в трёх военных вузах, в одном из которых успев послужить потом преподавателем. А ещё менял гарнизоны и рода войск, будучи армейским политработником, а после мотался по командировкам с блокнотом и удостоверением от двух журналов Минобороны РФ; пристально вглядывался в пейзажи за окнами автомобилей и поездов, которые до сих пор подпитывают его житейскую любознательность и одаривают вдохновением. Наверное, вполне достаточно, если прибавить ко всему перечисленному ещё и библиотеки, где Кердан не только самообразовывался на протяжении всей жизни, но и встречался с читателями и коллегами. И эти встречи – тоже жизнь писателя, крупинки знаний и чувств в копилку его жизненного и творческого опыта.

Мне довелось однажды пообщаться с этим талантливым и невероятно работоспособным человеком. В один из осенних дней 2025 года он выступил раз за разом в трех библиотеках Кунгура. Выступил, не повторяясь, а как будто поворачиваясь к слушателям на каждом выступлении своей новой гранью…

Наше общение помогло мне не только наполниться личными впечатлениями, но неожиданно прояснить для себя источники его творческой подпитки, которые во многом кроются в умении вглядываться не только в окружающую жизнь, но куда более в себя самого. Оказывается, имея обозначенный выше жизненный багаж, при наличии литературного дарования можно и, находясь в четырёх стенах, благодаря воображению и упомянутому вглядыванию, создать завораживающую литературную Вселенную, полную убедительных событий, красочных интерьеров, увлекательных сюжетов и полнокровных персонажей.

Такое разнообразие впечатлений за «маминым окном», которому поэт посвятил в 2023 году одноимённое стихотворение, сам Кердан объясняет просто: «…Ведь надо мною свод бездонный, / Откуда матушка глядит». О земной ли маме тут речь? Да, о ней, конечно, дочери крестьянина Христине Ивановне Кердан, чуть не погибшей в годы ссылки семьи раскулаченных родителей в сибирском Малом Нарысе, но и о Пресвятой Богородице, распростёршей свой Покров над матушкой Россией, которой посвятил он столько строк и страниц в своём творчестве. Пылко и по-офицерски напористо столько высказано Керданом в защиту русского языка, русской истории и культуры, а также многонациональной основы российского бытия, которая и помогла созданию и процветанию Великой страны. Безусловно, это мироощущение, в котором единство Земного и Небесного, кровного и общенародного сформировалось в поэзии Кердана намного раньше, до написания этого стихотворения, я бы даже сказал – звучало в его книгах постоянно. Вот признание 2015 года: «Будто хлебнул я весеннюю вновь синеву, / Что позадорней ядрёного хлебного кваса». И всё-таки у меня возникло стойкое ощущение, что именно образ маминого окна, распахнутого в большой мир, и стал для Александра Кердана уже на склоне лет главной метафорой возвращения к истокам, объяснением самому себе, что же простроило и придало такую целеустремлённость его творческому пути.

Это ощущение только укрепило мой профессиональный интерес к тому, как выстроилось многотемье в творческой судьбе Кердана, к какому писательскому и философскому итогу в преддверии грядущего 70-летнего юбилея он пришёл.

 Так попробую разобраться, кто же такой Александр Кердан?

Оставлю на время без внимания его диссертации на соискание учёных степеней кандидата философских наук и доктора культурологии.  Обращусь, прежде всего, к его литературным трудам: романы, повести, рассказы, сказки, стихотворения и поэмы, что упакованы в шеститомник избранного, и в почти в девяносто изданных книг. Выдержат ли они удар времени, сотканного из новых читательских предпочтений, из вибрирования шкалы стремительно меняющихся человеческих ценностей?

Что и говорить, для пишущих в наше время открыты все шлюзы. Хочешь писать – пиши, хочешь издаваться – издавайся! Преследование самиздата осталось в советском прошлом. Темы для творчества открыты любые, конечно, в рамках существующего законодательства. Теперь, зачастую, человек пишущий конкурирует сам с собой да ещё с законами рынка, где на массовые издания могут уповать в первую очередь литераторы, имеющие богатых спонсоров. Остальным приходится рассчитывать на тиражи в рамках собственных финансовых возможностей.

Не миновала чаша сия и Кердана, несмотря на его активную жизненную позицию и многолетнее лидерство в Ассоциации писателей Урала, Союзе писателей России и региональном штабе «Культурного фронта России». И если первые его книги выходили в свет ещё при советской власти десятитысячными тиражами, то два «крайних» поэтических сборника 2025 года «Линия фронта» и «Сторона света» изданы на средства автора тиражом по 200 экземпляров каждый. Таков печальный итог сворачивания деятельности государственных издательств, досадно сужающий круг читателей и знатоков современной литературы. Я не говорю уже о писательских гонорарах, как некоем свидетельстве того, что написание книг – профессия, способная автора, если не прокормить, то хотя бы мобилизовать на дальнейшее творчество…

Впрочем, у современных писателей остаётся возможность осчастливить хотя бы своих земляков, так в Кунгуре книжные новинки Кердана разошлись за один день…

К сожалению, современные столичные издательства, а вслед за ними и расположенные далеко от московской и санкт-петербургской кольцевых дорог, оценивают рукописи не по содержанию, а по коммерческому успеху, основанному на раскрученной рекламе и так называемых книгах с продолжением. Вполне понятно, что подобное требование использовать в других своих произведениях персонажей, отработанных, скажем в «Войне и мире», Лев Толстой назвал бы уделом графомана, а не подлинного творца.

 А творцу должно ещё повезти с выбором темы. В конце 80-х прошлого столетия во времена бесовщины, связанной с реформами Горбачёва, Александр Кердан, служивший в ту пору в Перми в должности замполита мотострелкового полка, взялся за мало разработанную тему – Русскую Америку. Итогом творческого тринадцатилетия стал исторический роман в двух книгах «Берег отдаленный…». О нём много написано. Роман получил, как говорится в писательской среде, «хорошую критику», то есть одобрение и обсуждение, к которому справедливо присоединилось и читательское, и даже научное сообщество. Сужу по себе: удовольствие от прочтения романа несомненное. В Кунгуре в центральной городской библиотеке имени К.Т. Хлебникова, да и во многих других городах России и ближнего зарубежья вы найдёте этот роман (несколько раз переиздававшийся и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и на Урале) в затёртых, истрёпанных руками читателей корочках, для большей сохранности перехваченных скотчем.

  Но читателям Кунгура тема Русской Америки интересна особенно. В Российско-американской компании (РАК), освоившей северо-западные острова Америки и её Аляскинское побережье, трудился в начале XIX века кунгуряк Кирилл Тимофеевич Хлебников. Он был не только купцом и администратором, но и исследователем и литератором. Историки называют его летописцем Русской Америки.

Почему Александр Кердан на переломе эпох взялся за эту тему и как он её осваивал, он сам объяснял много раз и в прозе, и в стихах. «Когда не можешь в завтра посмотреть, / Легко судить о судьбах поколений», – эту жёсткую самооценку, высказанную в начале нового века, он позднее подкорректирует, говоря о своих учителях-фронтовиках: «…Незабудкою мне бы суметь прорасти / Рядом с вами, отцы, / Рядом с вами, ребята».  Словом, сама эпоха крушения советской империи подталкивала его к обращению к истории империи Российской. К пермским архивным источникам Кердан обратился в 1988 году. В общении с нами писатель чётко определил тему своего романа: историческое продвижение России встречь Солнцу. Зарождение исторической эпопеи отражают строки из его стихотворения 1989 года: «Где даль упирается в дали, / Где долго коней запрягали / И мчали незнамо куда… / Повсюду, на каждом погосте, / Лежат сыновей твоих кости…», /А сверху то крест.../ То звезда» («Без названия»). Понимание неделимости исторического процесса, невозможности без последствий изымать из него те или иные исторические периоды, у молодого тогда ещё литератора уже присутствовало!

Тут необходимо отметить, что к Русской Америке обращали свои взоры и другие литераторы: Михаил Зуев-Ордынец, Сергей Марков, Георгий Чиж, Иван Кратт, Андрей Воронов-Оренбургский, а также ушедший от нас 29 сентября 2025 года уроженец Минусинска Александр Бушков.

Кто-то из названных прозаиков в этом литературном «первопроходстве» был предшественником Кердана, кто-то его  современником… Своеобразие выбранной темы, читательский интерес к ней и сравнительно небольшое число авторов, пытавшихся найти художественное воплощение для неё, определили и новаторские особенности романа Кердана, неотделимые, конечно, от его творческой индивидуальности и даже от детского увлечения индейцами. Во время встречи он признавался, что вырос на романах Купера и Майн Рида, на кинофильмах с участием Гойко Митича...

Это вполне объяснимо, если учесть опять же собственное признание Кердана: мужчины, повзрослев, как правило, доигрывают в игры своего детства. Но сначала зададимся вопросом: чем же для писателя, такого многогранного как Кердан, интересен оказался сам жанр исторического романа? Ответ напрашивается сам собой: прикосновением к историческим реалиям и возможностью погрузиться в далёкую историческую эпоху и вместе со своими героями пережить то, что невозможно в современной жизни. Но коль скоро это исторический жанр, то тут автору нужен особый дар – исследовательский и вместе с тем дар воображения, ибо выбор персонажей не ограничен героями, имеющими прототипы: на помощь автору приходят и вымышленные действующие лица. Однако эти последние должны соответствовать эпохе: вести себя в соответствии с нею, одеваться и говорить так, как поступали, говорили и одевались, тогдашние представители разных сословий.

Не секрет, что читатель всегда тянется к сюжету, обеспеченному интригой, завязкой и развязкой. Но сюжет, как бы лихо он ни был закручен, не гарантирует повторного, долговременного читательского интереса. Сюжет – вещь прилипчивая, но разгадка его – уже потеря интереса при повторном чтении. Но если роман перечитывают, значит, у него счастливая судьба. Что же удерживает читателя, что вызывает его сопереживание и готовность снова и снова погружаться в судьбы реальных и вымышленных героев? Мне представляется, это сами персонажи. Они – двигатели читательского интереса, источник сопереживания, огорчений или позитива. Харизматичность, искренность, точность характеристик определяет их живучесть. Благодаря их индивидуальности читатель принимает героев книги как родных. Превратить плод своей фантазии в Штирлица, Остапа Бендера, Чичикова, Обломова – большая писательская удача. Она в современной беллетристике, к большому сожалению, редкость. Однако жанр исторического романа предлагает  автору как бы готовый сюжет, знакомый ему по учебнику истории, по кино и предыдущим книгам. Что, казалось бы, тут мудрить? Бери и пиши. Но в этом-то и заключается подвох. Если исторический персонаж и его вымышленная жизнь не будут соединены кровью и плотью с реальной историей, если автор не перевоплотится в своего героя и не решится говорить за него, неся весь груз ответственности за сказанные персонажем фразы, пиши пропало. Бдительный читатель воскликнет, как Станиславский: «Не верю!». И будет абсолютно прав.

В романе Кердана и тех и других героев наберётся немало. Их столько, что «Берег отдаленный…» нельзя назвать книгой только о Хлебникове. Но уже тот факт, что именно его Кердан сделал главной фигурой романа, заслуживает уважение. Другие писатели просто игнорировали кунгуряка. Лишь Сергей Марков посвятил ему очерковые фрагменты в своей «Летописи Аляски», но это были сухие факты без создания художественного образа. Кердан первым взялся за это и такой образ создал. И Хлебников, и камергер Резанов, и Крузенштерн с преданными ему морскими офицерами потребовали от него, с одной стороны многоплановости интриг и приключений, а с другой – жёсткой авторской выстроенности исторических сюжетов. С этими трудностями Кердан успешно справился. Немаловажно отметить, что написание романа «Берег отдаленный…» и последовавших за ним «Креста командора» и «Звёздной метки», как уже отмечалось, совпало по времени с крахом советской державы. Депрессия от слома эпох в бытность Горбачева и Ельцина: «Распродали матушку Россию – / Раскрутился страшный маховик» была преодолена писателем путём глубокого переосмысления истории России на примере Русской Америки.

Но как бы не были значимы усилия в создании романа, затрагивающего неизвестные широкой публике пласты отечественной истории, они порой оказываются уязвимы, так как параллельный научный поиск со стороны когорты историков неустанно обновляет тему, работает на накопление исторического материала. История, как это ни забавно звучит, тоже не стоит на месте, дополняется новыми исследованиями. Именно в ту пору, когда талантливый подвижник Кердан завершал работу над серией книг о первопроходцах Русской Аляски на основе материалов Пермского областного архива, добытых им почти детективным способом, вышел в свет трёхтомник «Истории Русской Америки» – итог научной деятельности академика Н.Н. Болховитинова и его научной команды. Это издание с использованием архивов двух столиц – Москвы и Петербурга, региональных и зарубежных источников, включая архивные материалы из Эстонии и США, значительно расширило горизонты исследований, предложило новые сюжеты и обогатило историю пребывания наших предков на американском континенте разнообразными разгадками. А в начале века нынешнего издана обширная энциклопедия Андрея Гринёва «Кто есть кто в истории Русской Америки» под редакцией того же академика. Пошатнулся ли после этих научных публикаций четвертьвековой труд Кердана?

 Нет! Его ставка на известные и малоизвестные исторические личности и собственный анализ описываемой эпохи удалась. Это значит, что писатель заглянул в те архивные закоулки, которые не попали в глобальную панораму историков, дополняют её собственными открытиями, на которые способен писатель, если умеет слышать и видеть сквозь толщу времён.

Но вернёмся к его «Берегу отдаленному…» и его героям. Одна из ключевых фигур первой книги романа – комендант Нижнекамчатска, командир Камчатского гарнизонного полка Петр Иванович Кошелев, названный автором генерал-губернатором. Романист рассказал о «человеке не злом, хотя и посуровевшем в армейской среде». В трёхтомнике под редакцией Болховитинова, к нашей досаде, он не упомянут. А ведь именно на таких честных служаках многое в реальной жизни и держится…

Кроме Кошелева Кердан вспомнил и вплёл в сюжет разгрома русского поселения на острове Ситха ещё одного скромного, но реального персонажа – русского промышленника Абросима Плотникова. Он один из тех немногих в Михайловской крепости, кто спасся при нападении индейцев-тлинкитов. Счастливый случай подарил ему жизнь, а автор – любовь аборигенки и участие в дальнейшем сюжете увлекательного повествования.

А вот главным интриганом, пиратом, противостоящим до времени положительным героям, романист определил английского шкипера Генри Барбера, которому в энциклопедическом справочнике отведена почти страница. В энциклопедии этот персонаж показан не столь кровожадным, к тому же, если верить опубликованному, он покончил жизнь самоубийством из-за пропажи документов на продажу судна. Вполне понимаю выбор автора романа, определившего Барберу иную судьбу. Мы, русские, с давних времён злы на иноземных колонизаторов. Вот один из них попал под горячую руку писателя. Впрочем, и здесь всё не так однозначно: во второй книге романа Кердан, явно не читавший статью о Барбере (энциклопедия вышла в свет позже его дилогии), но, очевидно, следуя своей интуиции, дал возможность и этому отрицательному персонажу встать на путь покаяния, уйти в монахи и погибнуть, благородно спасая своих прежних противников… И такое извиняющее отношение к давнему врагу – это тоже черты русского национального характера.

Мешают ли такие несовпадения читательскому интересу? Отнюдь. Для вдумчивого читателя, а тем паче учёного-историка они дают возможность проанализировать разность подходов к делам давно минувших дней в сухих монографиях и художественных произведениях. Я сказал бы больше того, делают пружину сюжета более тугой и не позволяют отложить книгу, пока не будет прочитана последняя страница. И ещё – художественный текст оставляет по прочтению послевкусие – желание согласиться или поспорить с автором, самому разобраться в судьбах понравившихся персонажей, таких, скажем, как Кирилл Хлебников.

Каждый раз, перелистывая несколько десятков страниц, в романе я натыкался на этого расторопного и вдумчивого моего земляка. Автор бережно отнёсся к нему и создал очень обаятельный и верный, подтверждённый многими архивными документами образ. Это, как уже было отмечено, одна из главных удач Кердана и своеобразная изюминка его романа, ибо сам выбор такого героя – свидетельство не только авторского вкуса, но и внимательного прочтения исторических источников.

Отдельное наблюдение о конфликте в романе. Какой же сюжет без контраста в отношениях между людьми? Конфликт лежит на поверхности. Государь-император назначил камергера Николая Резанова командовать двумя кораблями. А на корабле, по морской традиции, хозяин – капитан, он и царь, и Бог, и воинский начальник. Естественно, морские офицеры, вплоть до мата, взбунтовались. Перед отправлением с Камчатки в дальнее плавание конфликт приглушен. Стороны вроде бы успокоились, но в последующей за романом «Берег отдаленный…» книге «Звёздная метка» эхо давнего конфликта ещё не раз будет давать о себе знать…

Тут сделаю небольшое отступление. Безусловно, автор (сам офицер) должен быть на стороне офицеров. Потому что затронут глубинный вопрос: об офицерской чести. У поэта, прозаика и учёного А.Б. Кердана на эту тему сказано много. Вот что в стихотворении «Где же вы, господа офицеры?»: «Офицеры – последний российский оплот, / Ваша жертвенность выше карьеры». Стихи посвящены Петру Ивановичу Ткаченко. Нам он помнится по работе в газете «Красная звезда» в конце 80-х прошлого столетия. Полковник Ткаченко интересен тем, что в те годы собрал в сборник стихи и песни офицеров-«афганцев», а в 90-е годы выпустил несколько краеведческих сборников в виде журнала, посвящённого родной казачьей станице. Как читатель он гордился тем, что прочёл всё собрание сочинений – а это 15 томов – Виссариона Белинского. В «Красной звезде» отдел литературы и искусства, где служил Ткаченко, возглавлял полковник Юрий Беличенко, замечательный поэт, оставивший к тому же удивительный очерк о лермонтовской «Тамани». И ему, собрату по перу и своему давнему знакомцу, Александр Кердан тоже посвятил одно из стихотворений. Словом, офицерское братство стало основой его прозы и поэзии. 

Но в конфликте Резанова и Крузенштерна автор занимает позицию, которая даёт возможность понять и камергера Резанова (к слову, тоже, в прошлом капитана гвардии, а сейчас государственного сановника и дипломата, выполняющего ответственное поручение императора. Не случайно же вторая монография Кердана по культурологии будет им названа «Престижность государственной службы в России»!). К слову, «История Русской Америки» предлагает любознательным читателям ещё более расширенную версию упомянутого офицерского «бунта». Дескать, русские морские офицеры возмутились нещадной эксплуатацией местного населения. Российско-американская компания, которую представлял Резанов, гнала на работы всех камчадалов и алеутов, в том числе женщин, детей, стариков, инвалидов без руки. Эта ситуация опровергает заверения некоторых историков, что колонизационная политика России учитывала интересы и традиции малых народов. Впрочем, честь патриотов в романе не ущемлена.   Да, и как офицеры могли увидеть «эксплуатацию», если конфликт между ними и Резановым случился ещё до захода одного из кораблей в Русскую Аляску?

Автор романа показывает широкую диораму этих далёких российских владений. Кто там – на северо-западных островах Америки кроме русских? Алеуты, креолы, индейцы да «бостонцы», то есть американцы...

Показать такой плавильный котёл, в котором перемешаны многие языки и расы – непростая художественная задача. Писатель нашел удачный ход, насытил роман разнообразной лексикой: английской, французской, немецкой, польской, испанской, португальской, грузинской, украинской, индейской (язык тлинкитов и племени помо). В тексте наберётся не менее пятнадцати языков, на которых говорят персонажи романа. Это придаёт ему колорит достоверности и помогает посредством языка лучше понять психологические портреты героев.

Нужно отметить, что не только язык персонажей важен для Александра Кердана. Его не может не волновать и современное состояние родного русского языка. В стихотворении этого года есть у него такие строки: «Слову, как партизану, / Пора уходить в леса – / От злого косноязычья, / От иностранных фраз…». К разбираемому нами роману вроде бы они никакого отношения не имеют, но, несомненно, выражают озабоченность поэта состоянием родного языка в ХХI веке, когда общим местом, потребовавшим Государственную думу даже принять посвящённый этой проблеме закон, стала увлечённость англицизмами, распространением бранных слов и разных жаргонов.

Художник, как известно, мыслит образами. При выписывании характеров, насыщении обстановки деталями быта, при вводе новых сюжетных линий, диалогов, каким бы ты мастером ни был писатель, некая недосказанность всё равно остаётся. Она даже нашла в литературоведении свой термин «закон умолчания» (ксткати, именно так Кердан назвал сборник своей прозы, вышедший в 2025 году).

Создавая свой мир, тот самый вымысел, над которым так и хочется слезами облиться, как говорил наш национальный гений Пушкин, автор, порой, оставляет за собой право прямолинейно говорить о собственной позиции. Обычно этим грешат начинающие прозаики, либо откровенные графоманы, словом, люди далёкие от художественности прозы. Лобовую «публицистику» они выдают за поэзию и прозу, пытаясь этим компенсировать так и не освоенный ими литературный жанр. Ну, хочется бесталанным, амбициозным, упёртым заявить о себе, о своей необычной или же напротив весьма обыденной жизненной позиции, нравится красоваться, мечтая добиться признания хотя бы  в самиздате.

Александр Кердан ещё в начале своего творческого пути шёл своей дорогой. Кто сомневается, поинтересуйтесь сборником его прозы и публицистики «Суд офицерской чести» 1991 года издания. Герои его «Суда…» самобытны, многоголосы и отнюдь не гонятся за дешёвой славой, равно как автор, их создавший. Но творчество – не Невский проспект: стоит читателю заглянуть в его исторический роман, и он поймёт, что в литературе всегда найдётся место поиску и новации. Одним из таких приёмов, которым весьма удачно пользуется Кердан, являются философские отступления в начале каждой из глав романа. Это – не назидательные, но весьма глубокие рассуждения автора на животрепещущие, актуальные темы: о жизни, любви, совести, одиночестве. Во второй книге «Берега…» такие отступления посвящены общественным явлениям: автор рассуждает о семье, о народе, о российском чиновничестве и о власти вообще… В глубинах других глав отыщется немало полезных отступлений о поэзии, влюблённости, влиянии документов и случая на человеческие судьбы.

Вплетённые в текст романа, эти отступления не вызывают отторжения, напротив, помогают лучше понять и принять содержание глав, которым они предшествуют. Да, порой в них звучат и публицистические нотки, но добавлю от себя: почему бы и нет, если сделано это без многословия, афористично, красочно и главное – не ломая сюжет, а способствуя ему… «Добро» на такой авторский прием русским литераторам дал ещё Лев Толстой в своём многогранном «Войне и мире», французской речью в его начале предваряя появление на русской земле наполеоновских войск и закольцовывая сюжет «дубиной народной войны».

Здесь позволю себе ещё одно отступление. «Простить» некоторую назойливость гражданской позиции автора, обдуманно отошедшего от затасканных художественных приёмов, как мне представляется, можно и в том случае, если публицистическая тема в художественном произведении раскрыта не только красочно и аргументировано, но и многопланово. Этим, кстати, отличается дебютная и в последствие экранизированная книга Сергея Минаева «Дуxless. Повесть о ненастоящем человеке». Если проигнорировать изощрённую ненормативную лексику этого современного автора, забыть про примитивный до простоватости сюжет повести с подставой одного предпринимателя другим и исключить смачно выписанные сцены посещения героем кабаков и ночных клубов, то читателю запомнятся толковые размышления о современности, явленные в ней срезы социальных слоёв нашего общества и объяснения тех социальных явлений, от которых мы все страдаем...

Успех романа Александра Кердана, как мне представляется, во многом определён тем, что он изначально задаёт общезначимые, «вечные» вопросы и, размышляя над ними, ищет на них ответы вместе с героями своего романа. Хорошо поставленный вопрос, по Достоевскому: «Кто я, тварь дрожащая или право имеющий?», может круто изменить жизнь и персонажа, и читателя. Юношам, «обдумывающим делать жизнь с кого» (да и многим далеко уже не юношам), несомненно, стоит задуматься над вопросами, предложенными в «Береге отдаленном…» автором-философом (а Кердан, и впрямь, кандидат философских наук и доктор культурологии). О жизни, например: «Для чего дана эта жизнь? Для того только, чтобы, полюбовавшись короткое мгновение белым светом, исчезнуть в вечной тьме, не ведая, что оставляем за плечами… Есть ли смысл во всех деяниях человеческих, сменяющих друг друга тревогах, печалях и радостях, когда никому не избежать грядущей разлуки со всем тем, что так дорого живому?». А вот другая тревога романиста, кандидата философских наук: «О, недремлющая совесть, наш вечный и несговорчивый судья! Сколько в общем-то добрых и не подлых людей довела ты, бессонная, до полного самоотречения и даже наложения на себя рук…».

И тут можно задаться ещё одним вопросом: работает ли такая зацикленность на моральных категориях вначале писательского пути? На неё ли ориентировался автор, когда в тридцатилетнем возрасте, выбрал тему Русской Америки? Судя по стихотворным строкам 1996 года, Кердан уже тогда заглянул «В край, где отраженье небосвода / Кажется реальнее, чем вера». Именно тогда наш витязь в погонах старшего офицера стоял на перепутье, обозревая «камо грядеши»: писать об истории или о современности? Спрашивал себя: осилит ли он со своим жизненным опытом большую прозу в виде исторического романа? Конечно, это не бесовской жанр фэнтези, когда безответственно выдумываешь, что хочешь, не соотнося сюжеты, действия, обстановку, персонажей с реальностью, с историческими фактами и наукой. Воображение писателя-историка заключено в более жесткие рамки. Но материал повествования, конечно, при наличии монографий и научных статей на избранную тему как бы подготовлен другими, вне зависимости от жизненного опыта пишущего. И всё же, разница усилий творческого воображения автора фантастики и писателя-историка в том, что у последнего ответственность за выдумку, произнесённое слово выше, путь самореализации труднее. Этот путь надо выстрадать, хотя с обывательский точки зрения, он и, кажется, легче, чем, например, у создателя современной, реалистичной прозы, где опыт повседневности, зависимость от не отлежавшегося, не затасканного коллегами по цеху жизненного материала. По существу, с некоторыми оговорками, этот личный опыт – единственная опора в творчестве.

Так что основной вопрос на заре творчества в том и заключается, как, осознав своё предназначение в жизни, распорядиться писательским даром и реализовать уникальную возможность – рассказать о том времени, в котором живешь. Никто другой, кроме тебя, об этом времени не расскажет. Ты держатель акций. Тебе решать, куда вложить талант: в фэнтези, историю или реализм?

Кердан, во истину, разносторонен. Во время встречи в Кунгуре он назвал с десяток книг своей «современной прозы», среди них – романы «Последний чекист», «Царь горы», «Караул», повести и рассказы... Писатель-историк, привлёкший внимание моих земляков темой Хдебникова, уверен и в этом своем предназначении – быть в ответе за день сегодняшний.

Правда, тут же он признался, что день сегодняшний чаще всего находит оперативное отражение в стихах, в тех самых лирических зарисовках, рождающихся в поездках, у вагонного окна. И всё же, мне показалось, что и самого себя, писатель Александр Кердан, вопреки широчайшей творческой продуктивности, всё-таки воспринимает больше, как стихотворца, пишущего, впрочем, и прозу.

Что же такое поэзия по Кердану? Вот небольшой отрывок из его романа: «Ох, мечты, мечты! В чём ваша сладость? Это поэтическое томление знакомо каждому, кто влюблён. Или просто в эту пору каждый становится настоящим пиитом? Расцвечивает в себе милый образ, путая вымысел и реальность, ищет и находит чудо в обыденном, новым смыслом озаряет суетное до монотонности течение человеческого бытия…».

Кто видел дорожные черновики стихотворений Кердана с плотной горизонталью строк и назойливыми вертикалями дополнений, тот сравнил бы их с густым грозовым облаком без небесных просветов. Такова дань заоконному любопытству, вагонному настрою поэта / «под перестук колёс и лёгкий скрип пера»/, его возвращению с очередной, назначенной самому себе командировки, ради встреч с читателями, которые он считает литературным служением.

Полистав его сборники последних лет, соглашусь: под перестук колёс хорошо пишутся стихи. Их много. О любви и дружбе, прекрасной женщине и семье, об офицерской юности и кодексе чести, городах и странах, пейзажах и памятниках. Стихи разные по ритмическому строю и эмоциональному наполнению: грустные и светлые, добрые и хлёсткие. Это созвездье миров и переживаний. В некоторых классические персонажи, вроде старика и старухи, золотой рыбки и деда Щукаря, наполнились новым содержанием. Многие эпиграфы, взятые из книг его предшественников: писателя-фронтовика Виктора Астафьева, поэтов-фронтовиков Николая Домовитова, Венедикта Станцева, советских стихотворцев Андрея Вознесенского, Феликса Чуева, Владимира Кострова, в следующих за ними стихотворных произведениях Кердана обрели новую форму и оригинальное звучание. В них, как в поэтической перекличке со старшими творцами, узнаваемое сразу – наше непростое время на изломе и обновлении, и ощущаются эхом времена прошлые... В стихах спрессованы чувства самого автора, его ровесников, ритмы и краски эпохи нынешней, история страны и судьба ушедших в миры иные людей, исповеди и плачи страдальцев из совсем дальних времён, вечные поиски истины и красоты.

И в поэзии Кердан многогранен. Есть у него в арсенале изданного, и лирические сборники и тематические, в том числе и военные. Это вполне объяснимо судьбой автора. Три десятилетия отданы им военной службе. И хотя, если судить по его биографии, сам Кердан на «горячей» войне не был, он пишет о боевых действиях со знанием дела: как полковник и современник, сын фронтовика, наконец,  как участник многолетней «холодной войны», до которого посредством исповедей друзей и разных «болячек» дотянулись вооружённые конфликты его офицерской эпохи: Афган, Чечня, Югославия, Карабах... В последние годы к ним добавились стихотворения про СВО, в зоне которой Кердану всё же довелось побывать… «Смотрю на них/ И чувствую вину,/ Как будто я/ Придумал ту войну», – так написал майор Кердан ещё в 1989-м.

Признаюсь, что с некоторой тревогой открывал его военный сборник, ожидая сразу же наткнуться на «правильные, патриотические по духу, но лобовые стихи», в которых превалируют идеологически выверенная мысль, проверенные и утвержденные поколениями чувства, а также родные и затёртые до боли рифмы: «солдаты-автоматы», «ветераны-раны», «пламя-знамя».

 Но, что сделал Кердан? Он отдал право говорить о пережитом раненному солдату («Монолог раненного солдата»), добровольцу («Монолог добровольца»), «батяне-отцу тысячи солдат» («Командир»), священнослужителю («Батюшка фронтовой»), воину, погибшему под Славянском («Победитель»), родственнику-фронтовику («На смерть дяди Пети»)... Таково неожиданное и честное творческое переосмысление темы войны. Для её раскрытия выбрана такая форма и такое содержание, которые сразу вызывают доверие и читательское сопереживание. Уход от рифмованной публицистики и растворение в судьбах современников. «Почему я об этом пишу? – этот вопрос заложен Керданом в стихотворение 1990 года. – Потому что не в силах вернуться / С той войны, на которой/ Не буду убит никогда». Но заслуга поэта в том, что у него говорят лирические герои, которым веришь так, как невозможно не верить старшине из стихотворения 2010-го года: «В только что захваченной траншее / Старшина раздал боезапас. / Ты сидишь с повязкою на шее, / Ты живым остался в этот раз…».

Отдаю себе отчёт, что невозможно охватить критическим взглядом всё, что написал наш современник, поэт и прозаик Александр Кердан, в одном, даже самом скрупулёзном разборе…

Из всего созданного им эпоса, которое безо всякого преувеличения достойно более объёмного, многостраничного литературоведческого исследования, выделю два момента, как некий промежуточный итог и новый старт для раскрытия его творческого потенциала.

 Он касается, если можно так сказать, «позднего» Кердана. О том, что нашёл я необычного в стихотворных текстах уральского поэта, написанных им в последнее время.

 Итак, за год до нашего знакомства, в 2024-м, у Кердана промелькнуло в стихах: «Нам досталась эпоха жестокая», «осталось только уповать на память». Мне подумалось: возможно, это сигнал выхода на очередную тему, перехода на новый уровень творческого долголетия. Чего могут ожидать от автора те, кому близко его творчество? Посмотрите, как плотно встали в конце последнего сборника три стихотворения. В каждом для вызревания новой темы обозначены свои ростки. В первом под названием «Невский»: «Поехал Александр в Каракорум, / Явив в веках державный зрелый ум». Во втором – «Наказ князя Ярослава сыну Александру: «Будь сильным, сын, но паче мудрым будь…/ …А мудрость истинный укажет путь».  В третьем – «Во Владимире» (городе, где правил князь и где покоится частица его мощей): «Лететь над землёй этой славною, / Незримо её охранять».  Разгадка этих поэтических сближений, как мне кажется, проста. По признанию самого Кердана, он работает над новым историческим романом – об Александре Невском. Среди первооткрывателей этой темы в беллетристике – Василий Ян (роман «Юность полководца») и Сергей Мосияш (роман «Александр Невский»). Потягаться с ними Кердану будет нелегко. На такие усилия авторы кладут годы, десятилетия, а то и целую жизнь. Александр Кердан, опять же, по его словам, уже окунулся в новую жизнь его нового литературного героя (а, значит, и себя самого).

Второе важное наблюдение, которое напрашивается под занавес разговора о литературном наследии известного уральца, касается его итогового выхода на философскую категорию Вечности (заглядывание «в вечный мрак»).

Тут мне вспоминается досадливое замечание советского поэта Егора Исаева, автора поэм «Даль памяти» и «Суд памяти», на встрече со студентами МГУ почти полстолетия назад в новом стеклянном здании истфака, прозванном у нас «аквариум». Поэт обвинил коллег в отсутствии глобального, космического взгляда на жизнь. Участники встречи ему возразили: дескать, есть в их стихах и прозе строки о космосе, о Вселенной.

Припоминаются также в этой связи рассуждения революционного демократа 38-летнего Александра Герцена о возможном метеоритном уничтожении жизни на Земле. Тогда, по словам русского публициста, следует ждать возрождения динозавров и развития биологических существ по уже пройденной цепочке. А что делать сейчас нам, подверженным ещё более глобальным вселенским катастрофам? «Жить настоящим», если следовать советам Герцена.

Знаю на примере собственного опыта, что на склоне лет любое мыслящее существо приходит к «вечным» темам, вопросам, которые должны объяснить ему самому суть его жизни, загадку земного движении. Возникает необходимость соотнести итог личного бытия с общечеловеческой памятью, с той самой Вечностью, которая одна и вселяет уверенность, что переход в другое состояние и иное, бесконечное пространство будет безболезненным и закономерным.

По моим наблюдениям, философия человеческого бытия выглядит проще. Люди, слабые духом, надломленные невзгодами и, может быть, неспособные самостоятельно выработать собственные убеждения по тем или по другим причинам, уверенно обращаются к тысячелетним религиозным постулатам, как к «готовому знанию». У других путь к Богу сложнее. Они вглядываются в небесную высь более пытливо. Интересуются космическим пространством, Вселенной, которая живёт по своим законам, не совпадающим с земными.

Там, в этом холодном мраке и пугающем свете – видится нам жуткий хаос, непредсказуемость загадочной жизни с участием каменистых и прочих глыб, роением гигантских туманностей из пыли и кислот, с электрическим, магнитным, плазменным и квантовым безобразием. Всё это живёт вопреки нашему пониманию, для чего-то существует, чему-то непознанному подчиняется. Живому существу там не место. Но человек, исходя из земного опыта, мерит эту будущую жизнь на свой аршин. Доискиваясь до призрачной истины, а в действительности – пытается успокоить себя, говор по-кердановски: «Этот взор, беспристрастный и твёрдый, как лёд. / Что в обугленном сердце не может растаять».

Интеллектуалы поступают по-разному. Одни разумно, как Герцен. Другие – с недопониманием. Русский писатель и художник Алексей Ремизов, умерший в год, когда родился Александр Кердан, верил, что будет жить вечно. Он считал, что его многообразный, огромный, неповторимый мир, созданный в его душе, не подвержен смерти.

Подлинные поэты, привыкшие стихотворной строкой очищать жизнь от суетных наслоений, преодолевать хаос чувств, будоражить сознание неожиданными прозрениями и догадками, иногда, в самом деле, видят невидимое и угадывают не угаданное.

То, что начиналось в юности с откровений о любви, дружбе, моральных императивов: «Пусть пророчат ветра, как слепые витии, / Что смогу позабыть дорогое лицо... / Офицерский роман – до конца – и с Россией, / Даже если и не со счастливым концом» (1999). С годами может претерпеть изменения. Но неизменное осталось: «Храню в душе запасы доброты. / Своим врагам прощение лелею… / И каждый миг, пока со мною ты, / Я ни солгать, ни сподличать не смею» (2025).

На фото слева направо: Сергей Алабжин, Александр Кердан, отец Алексий Зайцев, посёлок Роза, храм в честь великомученика и целителя Пантелеимона. Октябрь, 2025 год

Александр Кердан остаётся верен идеалам своей поэтической юности. Давние темы всё также звучат и на склоне лет: «Успеть бы правду выдохнуть, / И, согрешив, покаяться, / И встать опять на твёрдый путь, / С самим собой не лаяться…» (2025).

Но вбирая все названные императивы, всё настойчивее заполняет его строки Вечность: «Как дороги душе такие дни, / Когда мгновенья Вечности сродни, / И ты их полноценно проживаешь, / Как будто Вечности самой внимаешь / И понимаешь: сущее – тщета, / Когда зовёт и манит высота / Прислушаться к пульсации Вселенной» (2024).

Новые стихотворные строки Кердана свидетельствуют о том, что у его поэтического осмысления философского понятия «Вечность» глубокие корни в прошлом. Они живут в памяти поколений. Вечность для него, как завет матери, как неразрывная связь со всеми, кто стал историей страны, кто, даст Бог, будет служить России в будущем.

Поэтому вот он, этот уверенный, нынешний шаг Александра Кердана во мрак Вселенной, в космический хаос бытия: «И будет мир вокруг радушен, / И вдохновенен, как полёт, / И счёт любви проснётся в душах, / Когда благая весть придёт» (2025).

Что ж, теперь можно сделать и главный вывод: проза и поэзия уральского литератора Кердана уверенно держат удар десятилетий, живут, впитывая метеоритные потоки перемен, оставляя у исследователя их надежду, что и будущие поколения наших соотечественников когда-то прочитают и прозу, и стихи самобытного автора.

А философское и художественное осмысление истории России и нашей современной эпохи, этим талантливым и по-доброму неугомонным писателем и мыслителем уже сегодня заслуживает слов благодарности и находит признание у современников.

В 2025 году признание его научных и просветительских работ воплотилось в новом для Александра Борисовича Кердана статусе действительного члена Академии военных наук. 

Что ж, остаётся только воскликнуть: Аксиос!

Кунгур – Москва

Источник: Газета «Танкоград», г. Челябинск, главный редактор Сергей Алабжин