На илл.: Александр Бобров. Источник: Фото из архива Александра Боброва

Беседу ведёт Андрей Нейжмак

Андрей Нейжмак: Александр Александрович, жизнь любого человека начинается с его родителей. Кем были ваши отец и мать?

Александр Бобров: К сожалению, я это понял, навек простившись с ними (разница ухода девять месяцев), что они были замечательными, истинно русскими людьми, Во-первых, совсем молодые родители (мама, выпускница гимназии Пензы, родила в 17 лет), вырастили и воспитали первенца – настоящего Героя, не только отважного воина, но и потрясающей души талантливого молодого человека. Во-вторых, они родили меня, четвёртого ребёнка, через два года после гибели Николая – маме Евдокии Ивановне, было уже сорок лет, а отцу Александру Николаевичу – пятьдесят. А ведь это было очень трудное время – конец войны. Маму все родные отговаривали, но родители дождались и моего поступления в Литинститут, и возвращения из армии, и рождения внука Димы, и первой книжки. Тётя Лиза закурила и сказала над ней своим грудным голосом: «Молодец, Сашок! А я дура, советовала Дусе сделать аборт, избавиться от тебя».

Про отца скажу только одно: он закончил Алексеевское училище, был поручиком Кобринского пехотного полка, участвовал в Брусиловском прорыве, был ранен на Тернопольщине у реки Коропец, получил орден св. Анны и шашку «За храбрость», снова встал в строй и получил страшное ранение – 32 осколка снаряда в предгорьях Карпат. В своей книге «Брусиловский прорыв» (премия «Прохоровское поле») я написал большую главу – «По боевому пути отца» - по самым бандеровским местам Украины, которую я так любил, посвятил ей много стихов и песен, но меня СБУ в январе 2018 года арестовала в Берегово и депортировала - навсегда, наверное...

А.Н.: Ваш брат, Николай, является Героем Советского Союза. Погиб под Ленинградом. Расскажите, как складывалась его судьба до войны и во время неё.

А.Б.: Долго можно рассказывать, хоть я его, понятно, не видел. Но на основе писем, воспоминаний родных и однополчан, собственных раздумий и следопытских разысканий с похоронами останков в Лемболово, у памятника через 76 лет после огненного пике, я написал три книги «Звезда над озёрами», «Сосна у селенья Бобровка» (Родные просторы, 2015 и 2020) и «Сталинские соколы, на взлёт!» (Вече, 2025). Мне возлюбленная Коли передала 88 писем, которые есть в книгах, и скажу, что, конечно, он был самым лучшим и самым талантливым из Бобровых – он, судя по слогу, остроте взгляда, русским убеждениям, должен был стать писателем, а ещё он прекрасно пел, его брал на стажировку Эйзен, но призвали из института в армию, в школу младших специалистов в Старой Руссе. Потом – Сосновка в осаждённом Ленинграде и 78-й роковой вылет, огненный таран на вражескую финскую батарею.

Тут я немного о себе скажу и о посмертной судьбе Коли: не знаю, что останется от меня, автора более 50 книг во всех жанрах, кроме беллетристики, и 25 учебников, но то, что я – бесспорно и уже бесповоротно – совершил: это увековечил подвиг и имя брата. Книги, очерки, стихи, песни, надгробия возле памятника героическому экипажу (пояс Славы, придуманный Михаилом Дудиным), обелиск на месте гибели в лесу, на выжженной поляне падения и счастливой находки отряда Безымянный, но доказывать, что найдены останки именно ЭТОГО экипажа пришлось восемь лет – успел через финские архивы найти донесения и подбившей зенитной батареи, и атакованной на передовой, чтоб доказать! А ещё есть две школы имени Николая Боброва – в посёлке Лесном на Карельском и – о, чудо! – в Москве. Когда людям рассказываешь, они не даже не верят, что в Москве из почти тысячи школ (всё время сливают-реорганизуют) только 50 носили имя Героев – маршалов, генералов, а Маресьева – аж две школы. А вот старшего сержанта – одна! И это – моя заслуга, тут и писательство помогло. Значит, не зря им стал.

Предисловии к моей книге о брате написал Альберт Лиханов. Автор замечательных книг для подростков высказал в нём высший комплимент для меня: «Хочу заметить с долей грусти: если бы каждому, кто совершил подвиг во имя Родины да по такому бы как Александр брату! Представьте, сколько бы живых памятников обрела наша память, подчас притухающая до каждой следующей парадной годовщины. И как нужен грядущим поколениям этот несметный бастион – не историй, а неотступающей РОДОВЫ! Честь и хвала БРАТУ, чтущему БРАТА!».

После такого признания – никакая хула для меня не страшна.

А.Н.: Не хочу уходить от темы семья. Надо «разобрать» весь род Бобровых. У Вас, насколько я знаю, сложился счастливый брак. А сколько благодаря нему появилось детей, внуков? Расскажите об их жизни.

А.Б.: Тут особо рассказывать нечего. Я рано женился, сын Дима родился, когда я в армии был, а потом уже стало не до детей, увы – надо было жизнь, бытовую и творческую, выстраивать. Зато у сына, многодетного отца - три девочки и мой младший внук. Вот с ними всегда занимался и занимаюсь. Только что прилетел со Шри-Ланки от средней Марины, она там работает сейчас, заканчивала регионоведение в университете. Старшая Ольга – психолог, с ней я проехал незнамо сколько – от любимого Селигера до Балатона и Влтавы. Ну, и с младшими вожусь беспрестанно, хожу на их концерты больше, чем они на мои выступления – Алёна танцует, а Федя поёт. Сейчас готовится спеть «Песню о тревожной молодости» на стихи моего учителя Ошанина на вечере в Союзе писателей России. Слава Богу, никто по стопам дедушки идти и не собирается. Это теперь – неблагодарная и нервная профессия - литература.

А.Н.: Почему вы решили стать писателем. Читаю вашу биографию и вижу явные образовательные «несостыковки»: сначала «окончил радиомеханический техникум», а затем «поступил на заочное отделение в Литинститут…».

А.Б.: А чего тут нестыковычного? Жизнь была трудная, мы жили на пенсию отца – мама за погибшего Героя ничего не получала, и я поступил в техникум министерства обороны, где стипендия была в два раза больше той же литинститутовской, но когда я его заканчивал (и уже писал стихи, и уже какой-то конкурс в Замоскворечье выиграл), Хрущёв ликвидировал дневные отделения в некоторых творческих вузах, а литераторы, дескать, вообще – должны в трудовую жизнь погрузиться. Я поступил на заочное, став самым молодым студентом и семинаристом Льва Ошанина. Но по вечерам москвичам читали лекции выдающиеся профессора. Например, античную литературу – Тахо-Годи, жена последнего великого философа Лосева, а теорию перевода – Валентина Дынник, которая перевела всего Диккенса. И после работы – ехал, конспектировал, во вторник – творческий семинар (ни одного не пропустил, даже по болезни, даже с похмелья). А сегодняшние студенты дневного, порой живя рядом, в общежитии – прогуливают, у меня слов не хватает для возмущения: потому и вырастают просто неучи! Я учился на пятёрки (одну четвёрку имел от своего будущего соратника и соседа по даче – критика Владимира Гусева – заспорил с ним про природу образа), а Лев Иванович смеялся: «Саня, вот ты отличник, а девятый год учишься» (три года армии+восстановленный институт).

А.Н.: Александр Александрович, коллеги не единожды в своих материалах называли вас «певцом Замоскворечья». Вы родились в Московской области. Живёте в Москве. Наша столица сменяла свой облик каждый век, а в последнее время – каждое десятилетие. Что отличает Москву ваших детства и юности от Москвы современной, «собянинской» что ли? Как вы относитесь к этим изменениям?

А.Б.: Я деятельный певец родного Замоскворечья – написал о нём много, в том числе книгу лирических стихов «Вечер в Замоскворечье» и замечательно изданную «Московским писателем» уникальную книгу «Родина облаков. Замоскворецкие были и встречи». Самое смешное и горькое: нам, москвичам, никто никогда во власти – не помогает, у нас как бы нет малой родины, потому - никакого землячества и спонсорства. Я написал письмо в управу «Замоскворечье», которую возглавляет питерская выпускница пищевого института – даже не ответили.

А место рождения – станция Кучино, где жил Андрей Белый – полуслучайное: отец работал в госпитале для раненых, а в замоскворецкой полуподвальной квартирке жили какие-то посторонние, сжёгшие книги отца. У нас было печное отопление – это в доме напротив Кремля. Вообще – резкие социальные контрасты: я учился в мужской школе в Старомонетном переулке с отпрысками богатых обитателей знаменитого Дома на набережной – курносым сыном писателя-трижды лауреата Сталинской премии Вирты, например; потом перешёл в соседнюю школу, где учились дети из писательского дома в Лаврушенском переулке, танцевал с внучкой классика Тренёва, а потом влюбился в дочку необычайно популярного поэта и сценариста Виктора Гусева – Лену. Первые лирические стихи – ей посвящал, хоть она была на два класса постарше. Но никакой ущербности не чувствовал, времена и характеры даже у юнцов – другие были: я знал, что они – баловни, а я сам всего добьюсь!

Никуда от памяти не деться,

Но судьбу за то благодарю,

Что всегда из подворотни детства

Видел Кремль, врезавшийся в зарю.

А.Н.: За последние годы (даже после начала СВО) мы привыкли к тому, что в столице «орудуют» в основном творческие дельцы, космополиты, которые ищут известность и деньги. Вы можете посмотреть на эту ситуацию изнутри, со стороны коренного москвича: сможете опровергнуть мой тезис или нет?

А.Б.: Тезис Ваш трудно опровергнуть. Когда-то мой великий земляк Александр Островский (с бывшей директрисой его музея Лидией Иосифовной мы учились в одном классе) писал: «В Москву вливается всё самое свежее и талантливое, что есть на Руси». Сегодня в Москву такая гниль вливается, что оторопь берёт: всё решают не таланты, не подлинные заслуги, как прежде, а – деньги, блат, какие-то команды своих – тащат кого ни попадя, включая и творческую, литературную среду. Даже через ту же Госдуму, по каким-то «партийным спискам» – любовниц, клевретов, получают в Москве квартиру, вторую покупают, тащат других. Москва растёт как раковая опухоль: строят уже за МКАД, продают жильё за миллионы, завозят мигрантов, чтобы обслуживать, те тоже покупают квартиры, тащат своих. В моей книге «Родина облаков» – большая доказательная глава: «Нерусская столица». Это уже неостановимый, обвальный процесс. Зато под режиссёра Гергиева зачем-то объединили Большой и Мариинку, чтобы он носился между столицами, а кто-то другой руководил закулисно. Я не пессимист по натуре, но Москва, моя любимая матушка Москва – кончилась. Читал, помню, у памятника Маяковскому стихотворение: «Я разлюбил Москву, она – чужая…». И москвичи – понимали, хлопали. А теперь на Маяке и поэтических вечеров нет. Зачем они команде приезжего Собянина?

Москвич Александр Пушкин с горечью написал в давние года: «Ныне нет в Москве мнения народного; ныне бедствия или слава отечества не отзываются в этом сердце России…». Что бы он сказал сегодня? Разве бедствия и слава сегодня отзываются в этом больном и ожиревшем сердце России? Понятно, что коренных москвичей осталось около трёх процентов, но ведь и все приезжие, пришлые, прорвавшиеся, особенно на государственной службе, начиная с мэра – обязаны понимать хотя бы, в какой город они приехали.

А.Н.: Ваше творчество, начиная от первых опубликованных стихотворений и заканчивая последними, пронизывает тема беззаветной любви к Родине: образы старой Москвы и «просёлочной России». Не печалит вас некая отстранённость современного «народа-населения» от народной культуры?

А.Б.: Понимаете: тут какая-то загадка, семейная, что ли. Ведь Бобровы – городские люди, но с детства меня окружала любовь к народной и подлинной русской песне, к средне-русской природе. Брат пишет отцу: «Летим над Сенежским озером – вспоминаю рыбалки с тобой». Каждое семейное застолье – песни, гусарские, фольклорные, авторские. Батя берёт гитару – «Из-за острова на стрежень», мама у него гитару забирает – звучит Аполлон Григорьев – замоскворецкий земляк – «Цыганская венгерка». Она меня и научила первым трём аккордам на семиструнке. Отец открыл Селигер, повез ещё до школы на двух поездах и пароходе, мама потом из последних денег старалась отправить меня, учащегося техникума, на полюбившийся Валдай.

А после армии я стал работать в детском туризме – сплошные дороги, открытия, песни у костра. И сына брал, и сам начал писать путевую прозу. В Краснодар, кстати, впервые приехал по туристским делам. А потом – сразу после Литинститута и яркого выступления в ЦДЛ – меня заметили и пригласили на грандиозные Дни советской литературы на Кубани, а потом – заведовать поэзией в «Литературную Россию», Я и тут стал самым молодым из всех заведующих отделами многочисленных литературных изданий. Мне очеркист Юрий Грибов – главный редактор – говорит: «Съезди на Белгородчину, напиши о поэте-пастухе Владимире Михалёве». Написал очерк о Володе, о его тропинках над Ублею-рекой – сразу на доске лучших материалов. И понеслось: командировки, Дни литературы, авторские выступления с гитарой и придуманная мной рубрика «На просторах России». Ведь это всё и можно назвать народной культурой – постижение Родины, её пространственных и литературных красот. Фольклор – только малая составная, но и тут я соревновался с учителями Виктором Боковым и Николаем Старшиновым – три книги вслед за ними издал о русской частушке.

А.Н.: Современная поэзия бывает разной. Вы являетесь составителем различных стихотворных антологий (одна из последних посвящена военной тематике). Думаю, что современных авторов вы тоже читаете. По вашему мнению, изменилась «военная поэзия» со времён Великой Отечественной войны?

А.Б.: Чем отличается? По мастерству и поэтической зоркости – ничем. Есть очень сильные стихи. Я ведь составил две антологии: «Ты идёшь, Победа» и «Цветы, опаленные огнем. Писатели фронту – от Великой отечественной до СВО». Но отличается то, что ВОКРУГ поэзии. Понимаете, тогда это было великое и всеобщее государственное дело! Ну, вот такая частность: АиФ и другие СМИ написали: «Россия всегда оставляет противнику шанс одуматься и прекратить сопротивление. Для этого на позиции сбрасываются листовки с предложением прекратить бессмысленное сопротивление и сдаться. Но тут речь идёт о переднем крае и о военных, а вот над городскими кварталами украинских городов листовки ещё не сбрасывали. Сегодня впервые был «залистован» — так военные называют сброс на территорию противника — такой крупный город, как Харьков». Но мне было интересно, ЧЕМ пытаются пронять русскоязычный ещё недавно Харьков – город слобожанского философа Григория Сковороды, который писал НЕ на украинском, замечательных советских актёров Людмилы Гурченко (памятник убрали) и русского актёра из Краматорска Леонида Быкова (мурал закрасили?). Начал искать – не нашёл в Сети, попадаются только листовки с призывами сдаваться в окруженных городах и «котлах». А ведь это – целое искусство! Над советскими листовками трудились лучшие журналисты и поэты, рисовали карикатуры на фашистских лидеров Кукрыниксы. Вот как прославленный уже тогда Константин Симонов откликнулся на приках Сталина «Ни шагу назад!» в 1942 году:

 Я знаю, ты бежал в бою
 И этим шкуру спас свою...

Согласно воспоминаниям современников, на фронте листовки с этим стихотворением в массовом порядке раздавались бойцам сразу после зачтения в частях приказа номер 227 – листовка для своих, так сказать! Вот над чем должны работать администрация президента, министерство культуры (пусть оно и дамское), а не гадать со скандалом, куда бы ещё воткнуть К. Богомолова, какую должность ему ещё придумать!

Я не раз писал о том, что учреждения культуры, СМИ и кураторы их на Старой площади разучились работать в мобилизационном режиме на примере сильной песни «Мы вгрызаемся в Мариуполь», которая ушла в войска, но в самодеятельном исполнении. Надо было сделать малое: подредактировать неудачные стихи в двух куплетах, сделать блестящую аранжировку, найти раскрученных исполнителей и поставить в программу «Время», после репортажей из Мариуполя – песня бы улетела в народ, ещё больше вдохновила воюющих ребят. Но ведь этого – нет и в помине: снова пытаются Ларису Долину в эфир воткнуть со старыми песенками после скандала с проданной квартирой. Вот – главная забота!

А.Н.: Как отличить искреннюю поэзию от «конъюнктурной»?

А.Б.: Я бы не так сегодня сказал - главная проблема: как отличить подлинную поэзию от фальшивой, откровенной НЕпоэзии, которая навязывается новыми методами? В век информационных технологий, ИИ, пиар-приёмов и натаскиваний – графомания мимикрирует, прорывается в Сеть, на сцену, рядится в глянцевую поэзию. Самый наглядный пример – сетевые поэтессы-графоманки, чтицы-блогерши – такие, как Анна Егоян, почему-то попавшая в жюри Всероссийского конкурса песенной поэзии (какую вы её песню слышали-спели, читатель?) или Мария Меженная, которая в Храме Христа Спасителя (!) читала нам, победителям и лауреатам Всероссийского конкурса «Твои защитники, Россия», совершенно беспомощную графоманию под музыку, вестимо: «Бродский, Пушкин, Чайковский, Ван Гог, Эти люди таланты от Бога…». Всё – больше не надо: хватит самого перечня и банального посыла… И это – навязывается в храме! Профессионалам слова не дали, а она – стонала в белом платье.

Или вот – ещё новое явление - Дмитрий Кравченко, самый богатый, читаемый и покупаемый стихотворец России. «Поэт-черкизон», как критика его зовет. Я о нем от взрослого сына узнал, который далёк от литературы, но всё-таки взрастал с детства в атмосфере настоящей поэзии и песни: на каких поэтов мы ходили в ЦДЛ! Помню, он был зимой потрясён простыми стихами Николая Старшинова и уже летом, когда мы плелись по жаре с рюкзаками от истока Волги, мы с ним разом вспомнили:

Ну, как же мне сдаваться неохота,

Но вот и наступает мой черёд,

Но я твержу: не унывай, пехота,

Перемотай обмотки и – вперёд!

Какие поэты у меня дома бывали за столом, читали, пили и пели! – от Коли Дмитриева до Вали Устинова. Он же слышал НАСТОЯЩЕЕ!

И вдруг вот вопрос из новых времён: «Папа, почему такая популярность у этого Кравченко?». Ну, если прямо, взрослый сын и достопочтенные читатели: общая деградация+социальные сети. Да, есть некое подобие поэзии, достаточно примитивные, порой складные вирши, есть артистический и телевизионный опыт, есть поставленный голос и подкупающая наглость. Как сам пишет Кравченко на афишах: «Вас обманывали. Поэзия — не про «ах, как красиво», а про правду, от которой сводит челюсти. 28 января я привезу в Кемерово то, что вырежет вам душу. Без предупреждения».

Вот такой типично приблатнённый самопиар. А он не обманывает?

Вот начальное стихотворение книги и выступлений:

* * *

Бога не видно, но я его вижу:
В зрелости яблок, в спелости вишен,
В ливне и стуже и в красках заката.
Бога не видно - он где-то за кадром:
В детской улыбке и в маминых фразах,
И рассыпаясь любовью по вазам,
Бог говорит с нашим миром цветами.

Это даже – не кощунство (Бог, «рассыпанный по вазам»), а пошлость, коврик с лебедями на тамбовском базаре.

Покритиковал, а он начал хамить в моей ленте: «Не завидуйте, а лучше извинитесь». Бросились какие-то фанатки-заступницы меня обличать, а сам Кравченко сделал вывод: «Жаль, что вы не разбираетесь в поэзии и в современном юморе тоже». Он написал это в ленте автора учебника по поэзии «Наряд для Венеры Милосской» и основателя фестиваля «Русский смех» в Кстове, а также автору трёх книг пародий и иронических стихов, которые вышли тиражом 150 000 экземпляров. Но это ведь и про нравы говорит: разве мы в своё время посмели бы ТАК написать или сказать старшему коллеге? Помню, мне принёс в ЛР стихи Василий Казин, которому было больше 90 лет. Слабые, конечно, но что мне – молодому и задорному - ёрничать публично? Отобрал два приемлемых и говорю ответсекретарю Науму Лейкину: «Надо бы поставить старика». И опытный журналист-еврей понял: «Конечно, Саша – он же с самим Есениным дружил!». Вот это – литературные нравы, а сегодня – Привоз…

А.Н.: Долгие века творческая жизнь России ассоциировалась с народными песнями, отражающими её судьбу, судьбы людей. Сейчас же мы видим, что массовая музыка, популярная среди простых людей, часто далека от этих тем. Получается, что народная песня сегодня – это не про количество прослушиваний и «мейнстрим», а про что-то другое? Или народных песен больше не будет?

А.Б.: Это вечный и больной вопрос, особенно для меня, который и любит песню, хоть народную, хоть авторскую, так называемую поэтическую, и много думает о проблемах жанра, о самом бытовании песни. Тем более, что я десять лет отдал телевидению и радио, где вёл программы о поэзии и песне. Во вступлении книги «Творцы любимых песен» – о мастерах массовой советской песни – написал: «В зрелые годы перешёл работать на телевидение. Вёл прямой эфир телекомпании «Московия» и стал автором немыслимой сегодня программы о песне и поэзии – «Русские струны», а потом в телекомпании «Мир» вёл культурологическую программу «Крона и корни», где представлял национальное многоцветье стран СНГ, включая песенное. На заочной летучке тогдашний генеральный директор огласил, помню, главные претензии к ведущему Александру Боброву. Их было всего две: он слишком много читает стихов и сам – слишком… русский. Это стало последней каплей, тем более что усталость от телевидения – этой специфической, циничной и сволочной сферы – накопилась. Понятно, что и на радио я выступал все эти годы как поэт и бард. Даже ежедневную программу «Листая летопись времён» я каждое утро умудрялся закончить хорошей, содержательной песней. Ну и своим соавторам порой заказывал песни для тематических программ. Но потом сменился главный редактор, который заявил всему творческому костяку радиокомпании, что гордится своей песенной коллекцией: у него 300 разных записей песни… «Мурка». Что мне было делать под руководством такого главного? Это ведь – тоже явный признак профессиональной деградации!

Один вопрос у меня всплывает: всё? «Песня вся, песня вся – песня кончи-ла-ся?»… Будем слушать попсу на примитивные слова самого Шамана или набор слов композитора Фадеева с использованием ИИ? Или всё-таки надеяться на проблески возрождения Русской песни в объявленную эпоху Водолея, который считается знаком России?

А.Н.: Связаны ли недавние перестановки в Союзе писателей России с преодолением национального упадка патриотической мысли?

А.Б.: Мысль патриотическая не определяется организационными усилиями и пертурбациями. Но, конечно, Верховный Главнокомандующий, наверное, как-то сумел, пусть и бегло, вникнуть в ситуацию раздробленности, раздёрганности, просто анекдотичности существования нескольких союзов писателей в воюющей стране: чем они отличаются? – кто-то из них против России, её духовных заветов, её великой литературы? На словах – все «за». Так чего?

А.Н.: С момента назначения Владимира Мединского прошло уже достаточное время, чтобы подвести промежуточные итоги деятельности СП. Какие нововведения вы могли бы отметить?

А.Б.: Это долгий и отдельный трудный разговор, который я всё-таки стараюсь вести в доступных СМИ и соцсетях. В частности, написал и про очередной внеочередной 18-й съезд: «ОТСВЕТ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ. Съездовские заметки в сумрачный день». Основная моя претензия: совсем не используется советский опыт работы творческого союза как серьёзной организации, своеобразного министерства литературы. Сам Владимир Мединский – совместитель, литературные СМИ – не появились (два информационных сайта – пародия на литературные органы), Бюро пропаганды не воссоздано, как и творческие командировки для всех плодотворно работающих, а не плодящихся чиновников и челяди. Мой общий печатный вывод: возвращаемые здания, помещения (тот же ЦДЛ), активы (издательство «Художественная литература»), какие-то финансовые средства – не заработали на благо ВСЕХ писателей!

А.Н.: Александр Александрович, среди литературного сообщества у Вас значительное число читателей в соцсетях. Как вы пришли к решению начать блог на разных платформах? Ведёте всё сами?

А.Б.: Я поздно начал вести свои блоги, упустил возможности (сейчас – много ограничений) – мне прежде хватало традиционных платформ, не успевал с преподаванием в двух вузах, между дорогами и работой над книгами откликаться на все предложения публиковаться. Но когда меня вывели из редколлегии «Советской России» (за критику вялой КПРФ, наверное), когда на почве скандала с Навальным*, к которому я «был излишне суров», меня, давнего автора, перестала печатать «Литературка» (а ещё недавно, Поляков статьи заказывал, а Замшев публично в пример ставил – как надо писать), когда всю власть в «Нашем современнике» взяла невестка давнего друга Станислава Куняева, я понял, что трибуны мои рушатся, а честное слово отключают, как микрофон. И начал больше публиковаться в соцсетях, хотя там свои ограничения, порой произвол, да и пользователи – не прежние читатели. Но мои ленты ВКонтакте и в Дзене «Записки москвитянина» стремительно набирали подписки. Теперь всё замедлилось. Может, это искусственно, а может, реальный потолок: не многие хотят читать оригинальные посты с раздумьями, необычными впечатлениями, авторской позицией. Например, когда я в трех частях рассказал о трудной и захватывающей дороге по Калевальскому району вслед за любимым писателем Юрием Казаковым - «Следы на валунах», было 3 отклика, а когда написал про рекламу, где достал Дмитрий Маликов – «звезда», не написавшая НИ ОДНОЙ песни, было 3 000. Так для кого и о чём писать?

А.Н.: Что вы можете сказать об авторах из Краснодарского края? Всё-таки среди них есть и те, кто «закрепился» в Москве. Прежде всего назову Юрия Селезнёва и Юрия Кузнецова (знаю, что второму вы даже посвящали стихи).

А.Б.: Да, я очень высоко ценю этих авторов, о чём говорил и на конференции, посвящённой Селезнёву в Краснодарском университете, и не раз писал. А Юрий Кузнецов, у которого я, к слову, выиграл выборы на должность председателя творческого объединения Москвы и области (1113 поэтов не захотели избирать самоцентричного Кузнецова на общественную должность, а меня знали как ярого пропагандиста поэзии, живущих авторов) по-прежнему – недооценённый поэт, который подспудно оказал огромное влияние на поэзию последней трети ХХ века, но её упорно загоняют в «русло Бродского».

А.Н.: Представим ситуацию, в которой вы, возможно, могли оказаться: условный автор пишет статью/рецензию/заметку на тему патриотизма/народной культуры/истинной русской литературы, мыслит о светлом. Материал выходит. А читателю такой текст неинтересен – опубликуй ты его хоть в главных газетах, покажи на федеральном телеканале. Так ведь происходит не только с начинающими авторами, но и с самыми известными. Как быть? Скорее: как найти силы, чтобы окончательно не отчаяться?

А.Б.: Ситуация эта – типичная. Вся информационно-культурна политика заточена сегодня против истинно русской литературы, светлого начала, подлинного патриотизма. Почему так? – ей-Богу загадка. Ну, раньше говорили: агенты влияния, «пятая колонна», сионисты, космополиты-западники (образно говоря – М. Гельман* с красными человечками в Перми и куполами-клизмами в Краснодаре). (*М. Гельман – иноагент. – Ред.) А теперь-то вроде все русофилы, патриоты, все заединщики, а на деле бац! – третья высокая должность одному разрушителю и извращенцу Богомолову. Скандал вокруг назначения Константина Богомолова на пост ректора Школы-студии МХАТ набирает обороты и свидетельствует о глубочайших провалах в культурной политике России, а ещё о таких закулисных играх, которые не имеют отношения к кадровым назначениям. Это – демонстрация: все разговоры о воспитании патриотизма, указ президента о сбережении традиционных ценностей – всё это фикция и ширма. А реальность вот – жрите! Это – и впечатляющий сигнал, и погребальный звон.

Смеялся над комментариями: "Почему молчит Михалков?" Потому что это – одна команда. Он и самого непопулярного министра Любимову – протащил. Легко обличать украинцев и самых глупых иноагентов в "Бесогоне", а тут – кого? Своих же? С письмом к министру культуры Ольге Любимовой, которую я отрицательно знаю с телевизионных времен (она способствовала закрытию программы «Русский дом») обратилась группа известных выпускников театрального института. Они также просили назначить на пост ректора представителя мхатовской школы. Но, говорят, это даже не она, а тут сама АП – то есть президент за традиционные ценности, а его администрация против? Руки опускаются!

А.Н.: В статье «Словом» горю не поможешь» Вы резко-негативно и убедительно отреагировали на короткий список в номинации «Поэзия» премии «Слово» 2025 года. Не становится ли данная премия аналогом «Большой книги», поддерживая таких либеральных авторов, как Игорь Волгин?

А.Б.: Да тут даже не в либерале или традиционалисте Волгине дело, а в оскудении самой поэзии и шаге назад: возвеличивание этого раннего шестидесятничества зачёркивает все полувековые достижения русской поэзии – от Рубцова до Кузнецова, образно говоря. Лично я в театр на малой Бронной не попал, несмотря на то что был внесён в списки СПР, отстояв очередь и обострив простуду: у меня не было паспорта, хотя, конечно, имелся и именной билет с куар-кодом, и писательский билет. Безумные времена – впервые такое! Я вначале подумал, что паспорт требуют для подтверждения совершеннолетия – мало ли, что в театре Богомолова покажут, кто выйдет без штанов на сцену. Но нет – это такие непонятные строгости в городе, где спокойно украинский киллер стреляет в генерала разведки.

Оказывается, в театр прибыл сам заместитель главы Совета безопасности РФ и отвязный блогер Дмитрий Медведев. Он вручал гран-при (русское слово не могли придумать?) и 3 миллиона рублей за «заслуги перед литературой». При всех его наградах и регалиях ещё одну получил… Никита Михалков (премию вручил Дмитрий Медведев). Интересно, что бы сказал среди своих его ироничный отец – Сергей Михалков, слегка заикаясь? А зампред Совбеза с типичной иронией отметил, что это признание вызовет вой среди недоброжелателей режиссера, неуклюже пошутил, что «перепуганные бесы сейчас громко воют на Гримпенской трясине», то есть сделал отсылку к экранизации «Собаки Баскервилей», в которой снимался Михалков. Не знаю, что там на английской трясине, но на родных литературных болотах точно раздался всхлип: «Господи, за что?».

А.Н.: В отличие от многих поэтов и критиков, вы долгое время преподаёте журналистские дисциплины в разных вузах Москвы. Влияет ли ваша деятельность на творчество? Чем отличаются современные студенты от студентов предыдущих десятилетий?

А.Б.: Преподавание, конечно, влияет. Я, хоть и давний журналист, обострённо откликающийся на всё публицист, всё-таки не относился бы так профессионально и внимательно к информационному пространству, не вёл бы, мучаясь порой, летописи деградирующих СМИ. Мне дамы пишут в ленте: «Господи, да не реагируйте вы на эту муть…», а мужики: «Вы ещё смотрите эту гадость? А я телевизор – выкинул на помойку». Я выкинуть – не могу, у меня завтра по расписанию: «Теория и практика телевидения и радио».

А чем отличаются современные студенты? Ну, про прогулы и странное отношение даже к творческим предметам – я уже сказал. А вот характерный эпизод – главное нравственное отличие. Помню, 9 мая я встречал в Венгрии (воспользовался короткими весенними каникулами). И как-то в городке Хайдусобосло ничего не напоминало о празднике, как говорится, выпить было не с кем красного вина за нашу Победу. Но по электронке мне приходили в преддверие зачёта работы моих студентов, девушек в основном. Так вот в почтовых отправлениях от 9 мая, день в день – НИ ОДНА не поздравила меня, старого солдата и младшего брата Героя с Днём Победы! Получатся из них журналисты? Дома об этом рассказал, а средняя внучка Марина – старшеклассница тогда - неуклюже заступилась за студентов: мол, ты же не воевал. Значит, и ей мы, старшие, не внушили, что это – Всенародный праздник – раз! А во-вторых, она-то знает, видела на лацкане при захоронении останков героического экипажа, что у меня две медали минобороны – «За боевое содружество» (освещение Чеченской компании») и за «Возвращение Крыма». Я воевал – словом и объективом телекамеры.

А.Н.: Многие считают, что после шестидесяти лет наступает время отдыха и покоя. Но вы ведёте активную творческую жизнь. Что вас мотивирует?

А.Б.: Как что? – всё вышесказанное, начиная от семейного воспитания, памяти о брате до любви к русской литературе. К России, выспренне выражаясь…

А.Н.: Вы заядлый путешественник. Как житель Кубани не могу не спросить: есть ли у вас любимые места?

А.Б.: Я их частично назвал: Валдай, Карелия, вообще Русский Север. Думаю, что это зов скандинавской, нордической крови. К дню рождения друг сына решил сделать мне подарок: послал и оплатил мазок в самую большую лабораторию-хранилище ДНК в США. По их ответу: «Вы унаследовали свою аутосомную ДНК от обоих ваших родителей, всех четырех бабушек и восьми…) у меня 13% - скандинавско-балтийской крови, 1 % этрусской остальное - восточнославянская. Мой прадед Теодор Борм воевал в Страсбургском полку Наполеона, куда набирали вояк со всей Европы, был взят в плен при Бородино и сослан в Пензу, где женился на прабабушке Елене. Это составляющая сильна – внука проверили: 11 % этой ДНК! Поэтому я смеюсь над потугами свидомых, которые называют нас, русских, татарами и мордвой. Я – европеец больше, чем наследники сарматов, крымчаков и евреев. Посмотрите на большинство в украинской верхушке – это славяне?

А.Н.: Судя по активности Александра Александровича Боброва читателю стоит ожидать от него новых произведений, не так ли? Какие творческие планы у вас на ближайшее будущее?

А.Б.: Сейчас заканчиваю упомянутую книгу для серии ЖЗЛ в «Молодой гвардии» - «Творцы любимых песен», надеюсь, она успеет выйти к песенным праздникам накануне 9 мая. И буду заканчивать не столь лирический учебник – «Создание медиатекста». По всем предметам, что я читаю, у меня есть изданный учебник, пособие, конспект лекций – принцип такой. Но вообще-то главный принцип преподавания – нестареющие слова гения Михайло Ломоносова: «Не сумма знаний, а правильный образ мышления и нравственное воспитание – вот цель обучения».

А в заключение, без вопроса, процитирую упоминавшегося философа Алексея Лосева. После освобождения из заключения, среди полного разорения и смерти близких православный философ написал: «То, что рождает человека, и то, что поглощает его после его смерти, есть единственная опора и смысл его существования. Было время, когда этого человека не было; и будет время, когда его не станет. Он промелькнул в жизни, и часто даже слишком незаметно. В чем же смысл его жизни и смерти? Только в том общем, в чем он был каким-то переходным пунктом. Если бессмысленно и это общее, бессмысленна и вся жизнь человека. И если осмысленно оно, это общее, осмысленна и жизнь человека. Но общее не может не быть для нас осмысленно. Оно — наша Родина».

Алексей Навальный* (Минюстом РФ был признан иноагентом, включен в список террористов и экстремистов)

Впервые опубликовано на сайте «Родная Кубань»