Илл.: Дом Розановых. Фото 2022 г.

 

Врывается, рассекая центральную пустота вагона, столь решительно, будто торопится в офис: который и размещается тут, в электричке, следующей в Загорск.

В Сергиев Посад, да, но советское далёко подбрасывает другое название, хотя ему, сидящему у окна Саше, выходить в Радонеже, который не представляет совершенно.

 За ним – ворвавшимся словно на работу, медленно входит ничем не примечательная тётка: с лицом каким-то пыльным и строгим, а на следующей остановке покажется некто – с печёно-тёртым, матерым лицом: и попробует на другой станции убежать от контролёра, что ему удастся: вот идёт себе бандитской развалкой за гладким блеском стекла.

Но названия станций объявляют так тихо: слоистый шелест едва удаётся разобрать, и Саша, не знающий пути, вечно закрученный вариантами внутренних вибраций, звонил Игорю, с которым и должны встретиться на Радонеже, тот ориентировал по времени, подсказав: – Да и названия смотри…

 Обратился к соседу: толстоватому, бритому мужичку с просвечивающей татарской бородкой, но тот отвечал… невнятнее голоса, шелестящего станциями, и, когда время стало подходить, Саша, обеспокоенный, пересел на скамью к тётке – напротив: с тележкой на колёсиках, одна из тех обстоятельных тёток, что всегда знают ответы на бытовые вопросы.

– Я вам скажу, – ответила равнодушно. – Я выйду сама на остановку раньше.

Ничего примечательного за окнами не видно.

– Спасибо! – улыбнулся Саша.

Мелькают леса, дачные массивы протекают, и за многими станциями – свалки: арматура, обломки чего-то, нечто колесатое, будто разорванные сущности былого: точно жизнь переламывается в самом центре, громоздясь такими деталями, что лучше бы и не громоздилась.

Бабки входят с цветами, свертками, кульками, корзинами, затянутыми сетчатой марлей, или тряпицами; бабки, вросшие в огородные свои труды корнями: которых нет…

 Электричка подбегает к платформе: похожей на многочисленные такие, когда едешь в Калугу, а туда Саша ездил постоянно – раньше: много родни, и мама оттуда, и жена, только мамы больше нет, и город, словно затканный трауром, стал совсем иным.

Игорь появится чуть позже: едет из-под Александрова, где живёт лето в домушке тёщи: а оно сгорает опять – лето: август висит на огненном волоске жары, переходящей в тепло, затем морщинящий чело дождём, а зонт забыл взять.

 Унылая платформа вообще: словно запечатанная, а не закрытая билетная касса, автоматы для талонов, мама с двумя одинаковыми девочками.

Электричку ожидают обречённо.

Вот накатывает – драконом из восточной сказки.

Игорь окликнет весело:

– Ну что, – спросит, протягивая руку – страшно было?

Это Сашина специфика – излишняя нервозность, когда накручивается всё на незримую бобину, и она раздавит сейчас, неподъёмная внутренний состав, обычно именуемый душою.

– Конечно! Еле на Маленковской прошёл, не мог понять, куда и каким концом билет совать…

– Ну, расплачусь сейчас!

– А то!

Ход между домами, разной степени комфортности, дачный посёлок, в общем, отличный от советских вариантов, хотя и живут тут с советских времён.

Края лесные наводят на вопросы о грибах: нравилось собирать в детстве, с калужской роднёй.

– Набрал лисичек на жарёху. – Игорь ответит. – Белых два червивых попалось.

– Ну, сушь.

– Да. Вообще посёлок академиков это. Чем больше академик, тем больше дом.

– Вестимо – чем крупнее политик, тем крупнее у него и бюст. Ой смотри: живая, или игрушка?

На довольно острой штакетине – рыжеет белочка, свесив сероватый хвост.

– Живая, живая. Будешь снимать?

– Не, не люблю…

– Я сниму.

– Да не – это игрушка. Из дерева вырезана.

Но – ближе подойдя – видно становится: зверёк.

Развернувшись, – спугнули! –  белка бежит по штакетинам, изящно мелькают когтистые лапки.

Игорь показывает Саше фото зверька.

– Она орех ухватила – видишь?

Орех толсто торчит из маленькой пасти.

Вообще цель их – место, где находился дачный дом Юрия Казакова.

Дачи нет давно, участок продан, в музее никто не заинтересован, но Игорь хотел поговорить с…

– Церковь же участок выкупила. С отцом Алипием я говорил.

– Ну зачем им такая табличка, слушай?

– Да так. Поговорить для очистки совести.

 Дома вырастают – в два-три этажа, размах тут велик, колонны и балконы, всякие архитектурные финтифлюшки, игра фантазий и денежных возможностей, очевидное излишество трёхэтажных особняков.

Несколько раз сворачивают не туда, потом – подъём, крутой довольно, дальше спуск.

Деревянные мостки дрожат.

Палевая, крупная собака стоит на них; пожилая, краснолицая хозяйка сидит у источника.

– Ух, хорошо! – Игорь умывается.

Прозрачно сияя, течёт из трубочки вода.

Разнокалиберные камни под ней видны с кристальной отчётливостью.

Живой водяной холод Саша ощутит, когда будет пить, а бутылки, полуопустошённые, думают наполнить на обратном пути.

…не представляя, как их завертит.

Дорога, делая разные витки, и предлагая различные строенья – Маленький академик какой-то! – шутит Игорь, показывая на соответствующий домик, – выводит к церковному пространству.

Церковь компактна, пылают цветники, другие строения идут, и посреди участка квадратно темнеет фундамент.

Машина у врат, и шофер, сидящий в ней, – пожилой, бородат.

– Закрыто, конечно, – говорит Игорь, подходя к воротам.

– А вы что хотели? – раздаётся из недр машины.

Неожиданно отвечает Игорь:

– А вы, простите, кто такой?

– Церковь закрыта. Только в пятницу служба будет.

– Здесь, видите ли, был дом большого русского писателя Юрия Казакова. Хотели поговорить с настоятелем, нельзя ли разместить табличку?

– Он не совсем здоров. Вы знакомы? Позвоните ему.

Человек не выходит из машины, добавляя потом: Я шофёр.

Рыжеват. В возрасте. Лицо – простеца.

 – Я знаком. Но телефона нет.

Шофёр, оказывающийся Виктором, всё же открывает ворота, проходят втроём.

Цветники горят.

Сочно пахнут флоксы.

Саша вспоминает, как в детстве, срывая цветки, вытягивали из них лёгкую сладость.

Игорь говорит с Виктором, на руке которого синеет наколка, тот, сказав, что ни от какого писателя ничего тут не осталось, всё же даёт телефон Алипия…

 Дверь в одно из строений распахнута: темнота глядит оттуда: не вылезет, привлечённая ароматами цветов.

 Церковь смотрится строго и пестро одновременно.

Виктор расскажет, как добраться до Сергиева Посада, и двинутся, переводя словесный маршрут в реальность…

– Рукопожатие-то у него свинцовое. Ударом – быка валить.

– Из бандитов и есть, поди…

– Посад весь поделен: попы и бандиты. Только часто это одно и тоже. Или очень похоже…

 Льются ленты асфальта, машины, изредка становящиеся персонажами не сочинённых рассказов, проносятся.

Потом едут на маршрутке, комфортной довольно (водила с воловьим загривком), Игорь вытягивает из памяти истории, связанные с работой в журналах: где она, работа эта, после раскардаша девяностых, больше напоминала тотальное, циничное зарабатывание, снося головы денежными возможностями.

 Хотьково длится долго, разными закрутами пути не слишком–то поражая.

– Как будто по Калуге едешь, – говорит Саша, вертя в пальцах пачку сигарет: хочется закурить. – Вся провинция похожа.

 Лентами же издалека засияет пёстрый каменный сгусток – Лавра.

Не пойдут.

Ибо интересовал домик В. Розанова: запущенный совсем, но памятная дощечка висит: между окнами.

Контрастно смотрится город: новые дома соседствуют со старыми: плечом к плечу; иные – первый этаж отделан, второй – весь в ржавчине времён; много отелей, и в окне одного сидит торжественный, как царь, кот.

Абсолютно чёрный: отсюда не видно, как мерцают торчмя поставленные зрачки, вбирая мир.

 Игорь фотографирует.

– А куда фото девать? – интересуется Саша, всегда ощущавший, как фотографии снимают с объекта не зримую микроплёнку жизни.

– Можно на Дзен что-то отправить. Ещё на фото.ру у меня страничка есть…

Странички жизни, перебираемые незримыми пальцами, как чётки.

Напротив красиво отделанного отеля – мёртвая развалюха дома, и забор, выгнутый на улицу – словно брюхо с выпущенными кишками.

 Наконец, купив бутылку итальянского красного, выходят, к домику, где последние годы маялся философ.

Или писатель?

Жанр его смешан, не определить.

– Слушай, а как бутылку открывать?

– Ну что ты, думаешь – я не позаботился об этом?

Домик.

Флигель, грязно и уродливо вросший в землю, безжизненность, мерцающая в окнах.

Ощущение безнадёжности и тяжести, маленький двор так захламлён, будто реестры хлама представляет.

Они сядут на пакетах у пруда, Саша вытащит бутерброды, Игорь ловко откроет бутылку, достанет стаканчики, и польётся чудом итальянское вино – рубиновая живая влага; польётся, согревая и пьяня.

О, кино начнут, оба киноманы: о кино, что недавно пересматривал Саша: страшно до жути, но как великолепно исполнено; «Три шага в бреду» совершать не стоит, особенно учитывая лютую картёжную игру красавца и красавицы; а с «Широко закрытыми глазами» мир вообще не надо воспринимать, не говоря – рисковать попусту; затем кино и жизнь переплетутся волокнами, потом и литература подоспеет, с которой всё давно безнадёжно.

Кому она нужна?

Розанов не присоединится к ним.

…дом был занят бомжами, сейчас пуст, вероятно; во дворе несёт нечистотами, кукла с оторванной головой засыпана очистками едовой чепухи, и Розанову не захочется сюда вернуться.

Пруд, чьи берега застланы камышами, серовато блестит.

А на обратном пути, на станции, накроет ливень: Игорю – раньше на электричку, Саше ещё маяться полчаса, ожидая своей…

Одиноко становится.

Мама дома не ждёт.

Она очень давно не ждёт, больше четырёх лет, но привыкнуть к этому невозможно.

А ливень хлещет штормовой, ярый, холодный, блестят, слепя, клочья слюды, вороха битого стекла валятся, люди, превращённые в пенные тени, мелькают, всё перевёрнуто, и Саша, думая, что день получился интересным, едва ли забудет под ливневый аккомпанемент, что жизнь не особенно удалась.