На илл.: А.А. Блок

Часть II (См. начало по ссылке)

В книге Владимира Новикова «Александр Блок» [23] тема России в жизнетворчестве писателя представлена «порционно» – вкраплениями разных размеров от абзаца до нескольких страниц в главах «Разлуки и разрывы», «Другая родина и новая жизнь», «Роман с Россией (1913-1916)», «Молчание музы», «Прощание». Читателя не должно вводить в заблуждение количество перечисленных глав. Суммарно «роман с Россией» во всех этих главах значительно уступает по объёму романам с Л. Менделеевой или Л. Дельмас и примерно равен количеству страниц, посвященных отношению Блока к «другой родине» – Европе. Это уже косвенно свидетельствует о позиции автора книги.

Впервые тема Родины возникает у Новикова в главе «Разлуки и разрывы». Рассказ о любовных перипетиях в жизни поэта и его жены неожиданно перебивается упоминанием первого стихотворения из цикла «На поле Куликовом» и однострофной цитатой. Больше об этом цикле в книге ни слова. Анализ пяти стихотворений «На поле Куликовом» – лучшее, что написано Блоком о России, – заменяется ключевыми для Новикова размышлениями о «родине-матери» и «Руси-жене». Приводятся мнения Н. Гумилёва, Д. Магомедовой, М. Горького (выбор имён и последовательность, в которой располагаются они, также даёт представление о литературной «кухне» Новикова). Заканчивается сей миниэкскурс ёрническим «ходом» либерального литературоведа: «И почти сто лет спустя легендарная строка окажется соблазнительной для иронического обыгрывания: “Блоку жена. Исаковскому мать. И Долматовскому мать”, – дерзко дразнит сегодня классика Тимур Кибиров, но в иронически-“стёбовой” версии Блок предстаёт поэтом, выпадающим из рутинного контекста, в данном случае – советского, ориентированного на архаическую модель “родина-мать”» [23, с. 171].

Прежде чем обсуждать смысл высказывания Новикова, скажем об «иронично-стёбовом» подходе, который приемлет и использует в своих целях литературовед. Напомним, своё резко негативное отношение к «проклятой иронии» и «разлагающему смеху», к людям, «больным» иронией, Блок выразил в 1908 году в одной из лучших своих статей «Ирония» [4]. Она бьёт и по Кибирову, и по Новикову, и по всем другим, способным иронизировать, стебаться над святыми понятиями. И, естественно, ни в каких контекстах «Ирония» не цитируется в книге представителя «свободной мысли».

О неизменном отношении Блока к этому типу «душевного недуга» [4, с. 345] свидетельствует также история 1911-го года. Отказ купить журнал «Шиповник» писатель объясняет в дневнике предельно кратко, выразив, по сути, идейный концентрат статьи «Ирония»: «…слишком он пропитан своим, дымовско-аверченко-жидовским – юмористическим» [2, с. 142].

Теперь о смысле новиковского высказывания о «родине-матери». Только «люди без отечества», как точно охарактеризовал себя и своих друзей-западников Белинский [1], могут называть Родину-мать «архаической моделью», над которой можно «стебаться». И как альтернатива «рутинному» и «архаичному» отношению к Родине Новиковым предлагается либеральная модель восприятия России: «Но ведь любовь к родине (это слово у профессора МГУ принципиально начинается только со строчной буквы. – Ю.П.) можно осознавать и как своё право. Право свободной личности на родину» [23, с. 172].

Данное суждение-самохарактеристика свидетельствует о многом. Во-первых, у либерального литературоведа нет чувства России-Родины. Во-вторых, любовь понимается Новиковым иначе, чем в русско-православной традиции. В-третьих, свободная личность может выбирать Родину. Эту абсолютно не приемлемую для нас, дикую, идею не комментируем, иначе нужно написать целую статью. В-четвёртых, и это, может быть, главное – Родину можно не только любить, но и ненавидеть, даже нужно ненавидеть.

Первым в XIX веке такое отношение к России стихотворно выразил В. Печерин: «Как сладостно – отчизну ненавидеть / И жадно ждать её уничтожения!». В библиографическом словаре «Русские писатели» (редактором-составителем которого был известный космополит-русофоб, член-корреспондент АН СССР (РАН) П. Николаев) в достаточно большой статье В. Печерин называется поэтом, прозаиком, мыслителем. Сообщаются многие факты его биографии: близость к декабристам, «первый добровольный политический эмигрант» [28, с. 125], коммунист, католик-священник и т.д. Но выше приведённые строчки из опуса, благодаря которому сей выродок позорно остался в истории, не приводятся [28]. О чём свидетельствует такое бережливое (если не любовное) отношение к ненавистникам России как в советское, так и постсоветское время в академической среде?..

Но вернёмся к книге её «достойного» представителя Владимира Новикова. Своим союзником в либеральном отношении к Родине он делает Александра Блока. Его стихотворение «Россия» литературовед называет «одним из двух честнейших в русской поэзии объяснений в любви к отчизне (если первым считать лермонтовскую “Родину”)» [23, с. 173]. Прочитав такое, в очередной раз думаешь, насколько примитивно-предсказуемо либеральное мышление, которое строится на одних и тех же бесконечно повторяемых клише и мифах. Любой «свободомыслящий» автор, говоря о правильном восприятии России, в качестве образца называет лермонтовскую «Родину». Но все либералы тотально игнорируют публикации многих авторов от В. Бушина [14] [15] [16] до В. Соколова-Лермонтова [27], где убедительно доказывается, что «Родина» – не стихотворение Лермонтова, а подделка позднего времени.

Понятно, что русофобы разного времени и мастей никогда не признают сей факт, ибо им нужен непоколебимый авторитет, благословляющий право Россию ненавидеть. Когда постоянно ссылается на «Родину» Владимир Познер, филологически тёмный и к тому же не умный человек, это не удивляет, но Владимир Новиков, доктор филологических наук, профессор МГУ, как минимум, должен знать о существовании озвученной точки зрения. Но в данном случае, как и во многих эпизодах книги, либеральный литературовед применяет испытанный и любимый приём умолчания.

Однако Новиков не только оболгал Лермонтова, но и по либеральному трафарету «облагородил» Блока. Его «Россия» трактуется так: «Он России ничего не обещает (“Тебя жалеть я не умею”) и ничего от неё не ждёт (“Какому хочешь чародею / Отдай разбойную красу…”). Строки, вполне выдержавшие испытание временем. Каким только “чародеям” не вверяла судьбу наша разбойная, беспутная отчизна за истекший период! И от нашей интеллигентной “жалости” толку ей не было никакого» [23, c. 173-174].

Посмотрим на результат вольного полёта мысли Новикова через реальный текст Блока. В первой цитате («Тебя жалеть я не умею») речь идёт о другом: чувство поэта к Родине отличается от традиционно русского, где жалость и любовь имеют тождественный или синонимичный смыслы. Во второй цитате обрезано её продолжение – две строки, придающие строфе полноценный законченный смысл. В обрубке из первых строк Новиков увидел смысл, в тексте отсутствующий. В ампутированном двустишье выражена вера поэта в бессмертие России: «Не пропадёшь, не сгинешь ты…».  Это, по сути, главная идея всего стихотворения.

За слова «разбойная, беспутная отчизна» Владимиру Новикову нужно отвечать… Ссылки же на А. Блока, В. Розанова или всё равно кого в этом случае оскорбления, унижения Родины – не работают. Своё несогласие с изображением России в данном стихотворении и в некоторых других (например, «Грешить бесстыдно, непробудно…», о нём, конечно, идёт речь у Новикова), выражено нами ещё в 1997 году в статье «Тема Родины в лирике Александра Блока» [26].

И последнее: не понятно, о какой интеллигентской «жалости» к России говорит литературовед. «Иных времён татары и монголы» (Н. Рубцов), полонившие страну и в феврале, и в октябре 1917-го, и в августе 1991-го, – это, в первую очередь, интеллигенты-западники: либералы и большевики. Их отношение к России было одинаково безжалостно захватническим. Для Новикова, который в своей книге сознательно игнорирует февральскую катастрофу 1917-го, приведём отрывок из книги Александра Солженицына «Двести лет вместе», опустив сноски на источники, но оставив комментарий автора в скобках:

«В неведомом размахе кадетская “Речь” призывала: отныне “вся русская жизнь должна быть перестроена с корня” (Тысячелетняя жизнь! – почему уж так сразу “с корня”?) – А “Биржевые ведомости” выступили с программой действий: “Рвать, рвать без жалости все сорные травы. Не надо смущаться тем, что среди них могут быть и полезные растения, – лучше чище прополоть с неизбежными жертвами”. (Да это март 17-го или 37-го?)  – Расшаркивался новый министр иностранных дел Милюков: “До сих пор нам приходилось краснеть перед нашими союзниками за наше правительство… Россия лежала мёртвым весом на деле союзников”» [29, c. 27].

Базовое отношение Новикова к России, высказанное в ключевой для понимания проблемы главе, делает предсказуемыми страницы в книге, где данная тема возникает в разных контекстах. Противоречивое, изменчивое мировоззрение Блока либеральный литературовед представляет преимущественно западническим. Наиболее масштабно-последовательно это делается в главе с говорящим названием «Другая родина и новая жизнь». В ней рассказывается о якобы восторженных впечатлениях поэта от поездки в Италию и Германию в 1909-м году.

В начале главы автор особо обращает внимание на два письма Блока матери, где, по выражению Новикова, «поэт люто бранится с Россией» [23, с. 180]. В брани литературовед находит концептуальный смысл, через который проявляется сущностное отношение Блока к России.

Высказывания поэта, с удовольствием приводимые Новиковым, свидетельствуют, на наш взгляд, об одном. В моменты душевных и духовных кризисов, как, например, в первой половине 1909-го или в 1921-м (строчки из письма К. Чуковскому от 25 мая этого года автор дважды (!!!) приводит в своём тексте) духовно-нерусское начало брало вверх в амбивалентном Блоке, о чём наша статья 2002-го «А. Блок как непоследовательный интеллигент, или Комментарий к поэме “Возмездие”» [24].

Итак, не забывая о «бранящемся» с Россией Блоке, необходимо помнить и о другом – русском. Ведь первыми впечатлениями об Италии, которые только приводятся в книге Новикова, его восприятие страны и Европы в целом не исчерпывается. Уже через двадцать дней после цитируемого литературоведом письма Блок принципиально иначе высказывается о стране пребывания и Флоренции в частности, которую Новиков называет «городом-миром» [23, с. 183]. До этого у него «человеком-миром» были Пушкин, Л. Менделеева [23, с. 168]… Нам не понятен сей полёт мысли, но понятна позиция Блока, припечатавшего «город-мир» убойно-уничижительно «искандером» собственного производства: «Но Флоренцию я проклинаю не только за жару и мускитов (литературовед пересказывает только эту часть предложения. – Ю.П.), а за то, что она сама себя предала европейской гнили <…> Остаются только несколько двориков, церквей, музеев, да некоторые далёкие окрестности, да Боболи, – остальной прах я отрясаю со своих ног и желаю ему подвергнуться участи Мессины» [7, с. 286]. Кто из русских писателей – ненавистников «европейской гнили» – додумался до такого?..

Также не вписывается в новиковскую модель восприятия Блоком Италии и Европы в целом то, что пишет поэт матери 19 июня из Милана: «Надо признать, что эта поездка оказалась совсем не отдохновительной <…> Люди мне отвратительны, вся жизнь – ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и русская, вообще – вся жизнь людей во всём мире есть, по-моему, какая-то чудовищно грязная лужа» [8, с. 288].

В главе «Другая родина и новая жизнь» также отсутствует вывод, к которому пришёл поэт, находясь ещё в Италии. В письме из Милана Блок делится с матерью своим открытием: «Единственное место, где я могу жить, – всё-таки Россия…» [8, с. 288].

Неприязнь к современной Европе у поэта стала почти тотальной после посещения им в 1911-м году Германии, Франции, Голландии, Бельгии. Об этой поездке Новиков телеграфно повествует в главе «В поисках му́ки (1911-1912)». На книжном «лоскуте» в полторы страницы автор нашёл место для таких блоковских цитат, вызванных первыми впечатлениями от пребывания в Европе: «увлечён полётом поезда», «Люблю Германию», «Париж мне нравится необыкновенно» [23, с. 218].

Но высказывания поэта негативной направленности, значительно преобладающие количественно, в книге Новикова не приводятся вообще. О них сообщается в одном предложении, ставящем под сомнение правоту этих утаённых оценок: «Постепенно, однако, Блока начинают раздражать скука и грязь, которую он описывает матери в гиперболических тонах» [23, с. 218]. К тому же у Новикова гиперболизм порождён мнением поэта только об одной французской деревушке и её физической грязи. 

Данная версия легко опровергается многочисленными свидетельствами писателя, часть из которых приведём ниже. И ещё: всем, кто ищет истоки «Скифов» в событиях 1917–1918-го годов, следует помнить о корнях этого стихотворения – реакции Блока на увиденное в Европе в 1909-ом, 1911-ом годах. Начнём с высказывания поэта, равного выстрелу в сердце любому либералу: «…и неотъемлемое качество французов (а бретонцев, кажется, по преимуществу) – невылазная грязь, прежде всего – физическая, а потом и душевная <…>  Человек сколько-нибудь брезгливый не согласится поселиться во Франции» [9, с. 358]; «Душевная грязь изобличается прежде всего тем, что во Франции не существует мужчин и женщин» [9, c. 358].

Прервав цитату, обратим внимание на очевидное, но для многих, видимо, неожиданное: никто из русских писателей (даже Чехов, так уничтожающе характеризовавший французов) не увидел то, на что обратил внимание Блок в 1911-м году. Менее чем через сто лет после этого «не мужчина-не женщина» станет общемировым глобалистским либеральным трендом, и в самой России данный тип «душевно грязных» людей представлен достаточно широко.

Блок, видимо, понимая, что человека во многом делает собственно человеком женщина-мать, далее характеризует только французскую женщину. Она – «существо, не внушающее никаких чувств, кроме брезгливости – и то в том случае, если она очень красива и изящно одета» [9, с. 358]. Иллюстрируя свою мысль, поэт рассказывает матери о двух купальщицах, которых он наблюдает каждый день, с их «безупречными фигурами» и «холодными, любопытными и похотливыми взглядами» [9, с. 358]. Эта характеристика воспринимается нами сегодня как точное определение общечеловеческого типа якобы женщин, распространённого во многих странах мира. Учитывая современные российские реалии, стали ещё более актуальными слова, сказанные нами двадцать лет назад: «…нравственная высота, делающая женщину женщиной, высота, недоступная сегодняшним кобылицам – жрицам «любви», всем этим пугачёвым, милявским и прочим собчакам. Время, когда они поют, или якобы поют, вещают с экранов телевидения, заседают в Общественной палате при президенте России, – это наипаскуднейшее время, а народ, который восторгается этими, условно говоря, женщинами, подражает им или просто терпит, – обречённый на вырождение, вымирание народ» [25, с. 124-125].

В восприятии якобы «женщин» Блок – русский традиционалист, консерватор, с мнением которого полностью соглашаешься. И в очередной раз понимаешь, насколько должен быть не любим либералами человек, писавший такое о «женщинах», ими (либералами) идейно-порождёнными и воспетыми: «…они вызывают такие чувства, как свиньи (а то выдумали – примадонна, примадонна… – Ю.П.), ежедневно с восторженным хрюканьем носящиеся мимо нашего колодца и поганящие двор» [9, с. 358].

Эта актуальнейшая тема получила продолжение в другой части письма, где Блок повествует о «полуголых» «полудевах» от 6 до 12 лет «с голосами уже сиплыми», которые кричат друг другу: «Забавляйся со своими мальчишками!» [9, с. 361]. Комментарий увиденного не оставляет сомнения, что данный эпизод для Блока – не частный, а типический: «Всё это даже не удивительно: по-видимому, это обычный способ “формирования” французской “девы” (pucelle – уменьшительное от блохи)» [9, с. 361].

Однако и сей сюжет взят как будто из современной российской жизни. Выросло уже не одно поколение таких «дев» (количество их растёт в геометрической прогрессии), делающих Россию страной без будущего. Наши зарубежные «партнёры» должны поставить коллективный памятник либеральной интеллигенции, так как она с 1960-х годов по настоящее время уничтожает традиционную Россию с согласия или попустительства власти и при активном, а также пассивном участии многих жителей страны. Блок такого будущего для своей Родины, конечно, не хотел, поэтому и заканчивает своё письмо матери словами: «Я, как истинный русский, всё время улыбаюсь злорадно на цивилизацию дреднаутов, дантистов и pucelles» [9, с. 362].

Возвращение в Париж не изменило отношение Блока к европейской цивилизации, которая дошла до «чудовищной бессмыслицы» [10, c. 365]. Покидая Бретань, Блок надеялся на то, что встреча с культурными достопримечательностями французской столицы повлияет на его настроение, но этого не произошло. Вот каким, например, писатель увидел «мёртвый Лувр», где «глубокое запустение <…>. Потёртые диваны, грязные полы и тусклые тёмные стены, на которых сереют – внизу – Дианы, Аполлоны, Цезари, Александры и Миллоская Венера с язвительным выражением лица (от того, что у неё закопчена правая ноздря)…» [11, с. 369].

В конце концов, вопреки утверждению Новикова, Блок так определил своё отношение к французской столице: «…я не полюбил Парижа, и многое в нём даже возненавидел.

Я никогда не был во Франции, ничего в ней не потерял, она мне глубоко чужда – Париж не меньше, чем провинция» [12, с. 370]. И длинно живописуя город, Блок в частности сообщает следующее: «…всё это почти разваливается от старости, дребезжит и оглушительно звенит, сопит и свистит. <…> Кощунство привычное, порнография – способная произвести впечатление на гимназиста от III до V класса. <…> Почти всё новое – бесстыдно пошло – и наивно» [12, с. 371].

В 1909-м Блок обронил фразу о Европе как «второй Родине». Владимир Новиков взял её за основу и сделал из поэта почти западника, абортировав приведённые нами и аналогичные многочисленные высказывания Блока. Опуская дальнейшие негативные оценки поэта городов Бельгии и Голландии с «отвратительным духом этой опоганенной Европы» [13, с. 374], завершим сюжет очередным неприемлемым для любого либерала невольным словесным ударом Блока. В письме к матери 4 сентября он даёт следующую сравнительную характеристику столицам Франции и России: «Но Париж – не то, что Москва с Воробьёвых гор. Париж с Монмартра – картина тысячелетней бессмыслицы, величавая, огненная и бездушная. Здесь нет и не могло быть своего Девичьего монастыря, который прежде всего бросается в глаза – во главе Москвы; и ни одной крупицы московского золота и московской киновари – всё чёрно-серое море – и его непрестанный и бессмысленный голос» [12, с. 371].

После европейского сюжета в книге Новикова обратимся к главе «Роман с Россией (1913-1916)», уступающей по объёму «Другой родине и новой жизни». Примерно половина из девяти страниц о «романе с Россией» не имеет никакого отношения к теме, заявленной в названии. На этих страницах рассказывается о чём угодно. Например, приводится большая цитата Ахматовой о встрече с Блоком в августе 1914-го. Но какое отношение к теме России имеет большой отрывок, повествующий об обеде Ахматовой, Гумилёва, Блока на вокзале 5 августа. Ещё более «замечателен» комментарий Новикова к приведённой цитате: «В записной книжке Блока: “встреча в Царскосельском вокзале с Женей, Гумилёвым и Ахматовой”. Значит, среди обедавших был ещё и Е.П. Иванов, но из памяти Ахматовой он через полвека выпал» [23, с. 280-281].

В. Новикову представляется важным поправить А. Ахматову, как будто присутствие или отсутствие Е. Иванова имеет какое-то значение. Данный сюжет, думаем, должен вызывать другие реакции. Если верить современникам Ахматовой, память у неё была феноменальная. Иосиф Бродский, например, в беседе с Соломоном Волковым об этом качестве поэтессы вспоминал: «А помнила Ахматова абсолютно всё, и эта была та поразительная черта, которая Ахматову во много характеризовала. Потому что она не только помнила – кто, когда и с кем, скажем, встретился. Но она помнила дни недели, время дня. Сколько раз я на это нарывался, и это всегда меня ошеломляло» [17, с. 514].

То есть, вполне может быть, что А. Ахматова сознательно «забыла» Е. Иванова, чтобы сконцентрировать внимание читателей на главном – встрече трёх великих, с её точки зрения, современников. В. Новиков, как и многие блоковеды, не учитывает и следующего. К мемуарам Ахматовой применимо, думаем, определение А. Жолковского, данное её поэзии, – «театр одной актрисы» [19, с. 216]. И свои мемуары, думаем, она писала как сценарист и режиссёр, работающий на создание определённых представлений, чьё назначение было узаконить, сделать аксиоматичным ахматовское видение себя, людей, событий. О многочисленных фактических ошибках и сознательных пропусках в мемуарах Ахматовой писали Э. Герштейн [18], С. Коваленко [22], А. Жолковский [20], М. Катаева [21] и другие авторы.

Фраза же Гумилёва о Блоке, которую вслед за Ахматовой приводит Новиков («Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьёв» [23, с. 280]), видится нам придуманной Ахматовой задним числом. Думаем, такое высказывание не характерно для Гумилёва, но если даже он это говорил, то с подобной постановкой вопроса и видением личности Блока, в частности, трудно согласиться. Лишь заметим: почему «хилый» Н. Гумилёв должен был воевать, а «здоровяк» Блок-«соловей», позволявший себе почти до конца жизни алкогольные загулы и многочисленных любовниц, – нет?

А главное – какое отношение всё это имеет к «роману» Блока с Россией?

Таким и ему подобным фактологическим «хворосто м» заполняются лакуны в тех главах книги, где формально речь идёт о теме России в жизнетворчестве Блока. Это происходит, повторим уже в другом контексте, потому что у Владимира Новикова нет чувства России-Родины – в отличие от героя его книги.

Блок в 1908-м в статье «Народ и интеллигенция» привёл большую цитату из созвучной ему книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», где есть такие слова: «Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы – русский» [5, c. 325]. Далее поэт высказал предположение, которое применимо к В. Новикову и его предшественникам, современникам, потомкам – западникам разных поколений: «Понятны ли эти слова интеллигенту? Увы, они и теперь покажутся ему предсмертным бредом, вызовут всё тот же истерический бранный крик, которым кричал на Гоголя Белинский, “отец русской интеллигенции”» [5, с. 326].

Иначе, в унисон Гоголю и не по-интеллигентски, Блок выразил своё отношение к Родине в записной книжке № 41. 6 октября 1914-го он так прокомментировал предложения «Дня» выразить свои впечатления о Бельгии: «Я же чувствую только Россию одну» [3, c. 242].

Помимо чувства России Блок точно определил ещё одно качество, без которого настоящий русский (писатель, литературовед и т.д.) не мыслим. В статье 1910-го «<Ответ Мережковскому>» есть выражение «сораспятие» с Родиной, что предполагает «болеть её болезнями, страдать её страданиями» [6, c. 443]. «Сораспятие», добавим, предполагает достойное – христианское поведение человека в тот период существования твоей страны, когда Родина находится на Голгофском Кресте. Блоку «посчастливилось», если вспомним Тютчева, жить в такие «минуты роковые». Об этом периоде в жизнетворчестве поэта с февраля 1917-го по август 1921-го, представленном в книге Владимира Новикова, – заключительная часть статьи «Распятие России и Александр Блок».

 

Источник: «Родная Кубань»

Использованные источники:

1.    Белинский В. Письмо В. Боткину. 8 сентября 1841 // Белинский В. Собрание сочинений. В 9-ти. Т.9. Письма 1829-1849. – Москва : Художественная литература, 1982. – С. 478-486.
2.    Блок А. Дневник. – Москва: Советская Россия, 1989. – 512 с. 
3.    Блок А. Записные книжки 1901-1920. – Москва : Художественная литература, 1965. – 663 с.
4.    Блок А. Ирония // Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т.5. Проза 1903-1917. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1962. – С. 345-349.
5.    Блок А. Народ и интеллигенция // Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т.5. Проза 1903-1917. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1962. – С. 318-328.
6.    Блок А. «<Ответ Мережковскому>» // Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т.5. Проза 1903-1917. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1962. – С. 442-445.
7.    Блок А. Письмо матери. 25-26 мая 1909 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.286-287.
8.    Блок А. Письмо матери. 19 июня 1909 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.288-290.
9.    Блок А. Письмо матери. 12 августа 1911 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.358-362.
10.    Блок А. Письмо матери. 20 августа 1911 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.363-367.
11.    Блок А. Письмо матери. 30 августа 1911 г. // Собрание сочинений в 8-и томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С. 369-370.
12.    Блок А. Письмо матери. 4 сентября 1911 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.370-371.
13.    Блок А. Письмо матери. 12 сентября 1911 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С.374-375.
14.    Бушин В. Странная судьба одного стихотворения. – Кубань. – 1989. – № 10. – С. 80-90.
15.    Бушин В. Странная судьба одного стихотворения. Статья вторая. – Кубань. – 1990. – № 5. – С. 90-94.
16.    Бушин В. Странная судьба одного стихотворения. Статья 3-я. – Кубань. – 1991. – № 9. – С. 88-96.
17.    Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – Москва: ЭКСМО, 2006. – 635 с.
18.    Герштейн Э. Мемуары. – Москва : Захаров, 2002. – 761 с.
19.    Жолковский А. ПЕСНИ ЖЕСТЫ МУЖСКОЕ ЖЕНСКОЕ. О поэтической прагматике Анны Ахматовой (совместно с Л.Г. Пановой) // Жолковский А. Поэтика за чайным столом и другие разговоры. – Москва: Новое литературное обозрение, 2014. – С. 217-241.
20.    Жолковский А. Поэтика за чайным столом и другие разговоры. – Москва: Новое литературное обозрение, 2014. – 824 c.
21.    Катаева М. Отмена рабства: Анти-Ахматова-2. – Москва: Астрель: Аст, 2011. – 511 [1] с. 
22.    Коваленко С. Анна Ахматова. – Москва : Молодая гвардия, 2009. – 347 [5] с.
23.    Новиков В. Александр Блок. – Москва : Молодая гвардия, 2024. – 326 [6] с.
24.    Павлов Ю. А. Блок как непоследовательный интеллигент, или Комментарий к поэме «Возмездие» // Павлов Ю. Человек и время в поэзии, прозе, публицистике XX-XXI веков. – Москва : Литературная Россия, 2011. – С. 21-34.
25.    Павлов Ю. Игорь Дедков как русско-советско-либеральный феномен // Павлов Ю. Критика XX-XXI веков: Литературные портреты, статьи, рецензии. – Москва : Литературная Россия, 2010. – С.122-142.
26.    Павлов Ю. Тема Родины в лирике Александра Блока // Павлов Ю. Человек и время в поэзии, прозе, публицистике XX-XXI веков. – Москва : Литературная Россия, 2011. – С. 14-20.
27.    Пророк в своём Отечестве. Лермонтов предсказал и беды России, и свою смерть (интервью с потомком рода Лермонтовых, правнучатым племянником поэта, Владимиром Соколовым-Лермонтовым) // Родная Кубань. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/pamyat/pamyat_4957.html.
28.    Русские писатели. Библиографический словарь в 2 ч. Ч.2. М-Я. – Москва: Просвещение, 1990. – С. 125-127.
29.    Солженицын А. Двести лет вместе. Часть II. – Москва: Русский путь, 2002. – 552 с.