На илл.: Александр Блок. Июнь 1921 года.

Часть III (См. часть I и часть II)

Первые предложения главы «Молчание музы» в книге Владимира Новикова «Александр Блок» [20] задают тон дальнейшему повествованию: «В 1917 году Блоком не написано ни одного стихотворения. Несколько коротких набросков в дневнике – не в счёт (хотя есть одна сильная строка: “Зачиняйся, русский бред…”)» [20, с. 291].

Вырвать предложение из контекста и увидеть в нём нужный тебе смысл – это умение Новиков демонстрирует постоянно. Вот и в черновом варианте неопубликованного стихотворения Блок называет «русским бредом» не события 1917-го (что утверждается литературоведом), а отношение «мещан», которые чтут «дорогую память трупа» [2, с. 274]. Труп – это свергнутая монархическая власть и её представители.

Через эпитет «толстопузые» Блок выражает своё отношение к людям, которых, в духе М. Горького и ему подобных, именует «мещанами». Родословная сего карикатурно-примитивного, штампованного или (вспомним статью А. Белого) «штемпелёванного» образа очевидна. Вообще поэт периодически наделяет «толстопузостью» нелюбимых им персонажей и предметы, их характеризующие. Вспоминаются «пузатый комод» с засаленными купонами у вызывающего авторское отвращение героя из стихотворения «Грешить бесстыдно, непробудно…» и брюхатый «товарищ поп» из «Двенадцати». В изображении последнего писатель ничем не отличается от В. Маяковского или авторов журнала и издательства «Шиповник».

Летом 1917-го почтительное (если не любовное) отношение к Николаю II людьми, которых к «толстопузым мещанам» не отнесёшь, порождает у писателя аналогичную «Русскому бреду» реакцию: «…юнкера Николаевского кавалеристского училища вместе с офицерами пили за здоровье царя.

Отчего же после этого хулить большевиков, ужасаться перед нашим отступлением, перед дороговизной, и пр., и пр., и пр.? – Ничтожная кучка хамья может провонять на всю Россию» [2, с. 236].

Итак, в приведённой Новиковым строке «Зачиняйся, русский бред…» и в стихотворении в целом мы ничего «сильного» не видим. Это написано тем духовно-нерусским, интеллигентным Блоком, который в «Двенадцати» наградит своих героев, по сути, программным либерально-большевистским «слоганом»:

Пальнем-ка пулей в Святую Русь —

В кондову́ю,

В избяну́ю,

В толстозадую!

Эх, эх, без креста! [1, с. 350].

Стихотворение «Русский бред» датируется Блоком 1918-1919-м годом. Владимир Новиков игнорирует сей факт, Евгения Иванова – нет [13, c. 50]. Но она не говорит об очевидном: такая датировка (с учётом зверского преступления 17 июля 1918-го) придаёт этому и без того по-разному ущербному тексту дополнительный – кроваво-палаческий смысл. А его название воспринимается как злая ирония русофоба.

Далее свой предельно сжатый рассказ о феврале-марте 1917-го Новиков закольцовывает известной цитатой Блока из письма к матери, где революция называется «чудом». Эта цитата, думаем, приводится сознательно в урезанном виде, чтобы не транслировать более полное блоковское восприятие Февраля.

О нём дают представление не вошедшие в цитату следующие высказывания поэта из письма матери от 23 марта: «Бродил по улицам, смотрел на единственное в мире и в истории зрелище (здесь и далее в цитатах разрядка наша. – Ю.П.), на весёлых и подобревших людей…»; «Ничто не страшно, боятся здесь только кухарки. Казалось бы, можно всего бояться, но ничего страшного нет, необыкновенно величественна вольность, военные автомобили с красными флагами, солдатские шинели с красными бантами…»; «…картина переворота для меня более или менее ясна: нечто сверхъестественное, восхитительное» [5, с. 480].

Это письмо, как и аналогичные реакции Блока на другие социально-общественные и исторические события, Новиков (в отличие от подробного рассказа об известной дружбе-вражде поэта с А. Белым, детального повествования о романе с Л. Дельмас, относительно скрупулёзного выяснения вопросов об алкоголизме Блока и его венерическом заболевании) сопровождает мини-комментарием. Запомним сей диагноз, не имеющий к Блоку никакого отношения, с навязанным поэту вновь эстетическим видением – теперь уже Февраля: «Эта эйфорическая вспышка продлится недолго, и ощущение реальной опасности возобладает над чисто эстетической иллюзией чудес»[20, с. 293].

Заслуживает особого внимания большая дневниковая запись Блока от 25 мая, где он оценивает революцию уже с трёхмесячной дистанции. Разговор о сути этой записи, приводимой Новиковым, как часто встречается в книге, подменяется пустопорожним общим рассуждением: «“Минор” в плане историческом и философском бывает ближе к истине, чем “мажор”, который неизбежно лакирует картину, оставляет без внимания неудобные и печальные факты» [20, с. 294].

Чем «философствовать» о «миноре» и «мажоре» результативнее было бы определить позицию Блока в отношении к Февралю через три месяца после крушения государства. Эта позиция выражена в следующей дневниковой записи:

«“Революционный народ” – понятие не вполне реальное. Не смог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти сделалось неожиданностью и “чудом” (именно так события Февраля, повторим, первоначально воспринимал сам Блок. – Ю.П.) <…>

Революция предполагает волю: было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?» [2, с. 210].

Последнее предложение звучит как риторический вопрос. Из всего сказанного поэтом ясно, что он более реалистично характеризует произошедшее, чем в письмах матери 19-20 марта [8, с. 479], 23 марта [8, с. 480-481], 2 мая [8, с. 486-488]. Теперь Февраль – переворот, результат проявления «воли» «небольшой кучки лиц». То, что этот переворот направлен на уничтожение тысячелетней России с её главными скрепами Православием и Самодержавием, Блок понимал и принимал, в отличие, например, от Марины Цветаевой.

Поэт, правда, не знал, как почти все его современники, кем на самом деле были основные организаторы и главные действующие лица февральских событий. И ещё Блок, конечно, не догадывался, что новая власть не случайно приняла его на работу в Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц. Это полное название комиссии, обнажающее её изначальное предназначение, в доступных нам источниках приводит лишь Евгения Иванова [13, с. 43]. Владимир Новиков, как и другие, предпочитает говорить о Чрезвычайной следственной комиссии [20, с. 294-295].

Для понимания Блока и времени следует особо сказать о Временном правительстве, с одним из министров которого – М. Терещенко – у поэта были творчески-дружеские отношения с 1912 года. Подчеркнём, Новиков, как и практически все блоковеды, не говорит, что Временное правительство было, по сути, масонским правительством. По одной версии, все министры-февралисты, за исключением П. Милюкова, были «вольными каменщиками» [11, с. 383-387], по другой – к Милюкову добавляется А. Гучков [14, c. 163], согласно третьей – А. Карташев и А. Верховский не являлись масонами [27, с. 117]. Эти минимальные расхождения никак не влияют на представление о правительстве.

В этом правительстве М. Терещенко – министр финансов, а с 4 мая – после «удаления» П. Милюкова – министр иностранных дел. Многочисленные следы контактов Блока с ним и его сёстрами зафиксированы в дневнике и записных книжках поэта. Мы приведём только несколько цитат и фактов за апрель-май 1917-го, передающих характер отношений Блока с Терещенко в преддверии работы поэта в Чрезвычайной следственной комиссии (которую далее будем называть ЧСК) и в первые дни деятельности в ней.

«14 апреля меня вызывает М.И. Терещенко» [4, с. 316]; «28 апреля. В 1 час ночи к М.И. Терещенко. Не застал» [4, c. 319]; «4 мая. Михаил Иванович – министр иностранных дел» [4, с. 320]. На письмо Блока от 30 апреля, отправленное Терещенко с просьбой найти выход из положения (поэт не хотел возвращаться в часть, но и не желал быть дезертиром), Михаил Иванович не ответил. Это воспринимается Блоком 5 мая следующим образом: «…тут есть и то, что он не хочет. Я обратился к нему не потому, что он высокая инстанция, а потому, что я его люблю и он по отношению ко мне был всегда жестоко-честен» [4, с. 321]. 6 мая позвонил Наум Идельсон и вторично предложил Блоку стать «редактором матерьялов Чрезвычайной следственной комиссии» [4, с. 321]. На следующий день поэт с Идельсоном – в Зимнем дворце. 8 мая Блок назначен «главным редактором стенографического отчёта» [4, с. 574] ЧСК.

По версии Новикова (а это преобладающая версия), трудоустройство Блока – идея «бывшего сослуживца по дружине Наума Ильича Идельсона» [20, с. 293-294], секретаря ЧСК. У автора книги и других исследователей не возникают, на наш взгляд, естественные вопросы. Мог ли Идельсон самостоятельно принять на работу человека в столь специфическую организацию при Временном правительстве? Кому и зачем нужен был Блок на должность главного редактора стенографического отчёта ЧСК? Ведь найти в столице управляемого профессионала с «правильными» взглядами было проще, спокойнее и надёжнее, чем относительно долго ждать согласия непрофессионального, мировоззренчески и поведенчески непредсказуемого Блока. Без краткого разговора о том, что являло собой Временное правительство, мы не ответим на эти и другие вопросы. 

Проявителем одной из главных особенностей февральской власти будет для нас биография именно Михаила Терещенко. В «Указателе имён и названий», завершающем «Дневник» Блока, изданном в 1989 А. Гришуниным, о нём сообщается: «…сахарозаводчик, миллионер, чиновник особых поручений при директоре императорских театров (какая-то халявно-блатная должность… – Ю.П.), владелец издательства “Сирин”…» [2, с. 487]. Дублирующая информация о Терещенко предлагается и другими источниками.

Отсюда очередной вопрос: как человек, по сути, с улицы – без необходимых профессиональных знаний, практической деятельности в госструктурах и т.д. – мог быть назначен на вышеназванные министерские должности во Временном правительстве? (Такие вопросы возникали и возникают по очень многим представителям власти особенно постсоветского времени).

Лишь у Павла Милюкова в его воспоминаниях мы нашли аналогичное видение судьбы приятеля Блока. Называя М. Терещенко «новичком в политике», мемуарист мягко и осторожно (понятно почему) сообщает факты, которые должны шокировать. «Киевлянин Терещенко известен Набокову как меломан в петербургских кругах <…>. Терещенко берёт, по ассоциации со своими капиталами (добавим, в 31 год. – Ю.П.), портфель министра финансов, потом столь же неожиданно, он становится дипломатом, без всякой предварительной подготовки» [17, с. 478].

По версии Милюкова, он лишь за границей понял, какая невидимая сила стояла за спинами таких людей, как меломан-балетоман. Прежде чем вновь дать слово Милюкову, сообщим о фактах, им не называемых. Главная причина нелогично-космического взлёта карьеры Терещенко банально проста: c 1913-го в Санкт-Петербурге он один из секретарей масонской ложи «Малая Медведица», возглавляемой Александром Яковлевичем Гальперном [31]. И, конечно, совершенно «случайно» сей господин после февральских событий стал управляющим делами Временного правительства. Это и есть победа «демократии»… Это и есть «русская» революция…

Блок вместе со многими современниками верил в эти и другие басни. В отличие от них, масон Е. Гегечкори быстро разобрался в том, что действительно произошло в России: «Мне передавали, что в марте Милюков был противником введения в правительство Керенского и Терещенко, и, когда их всё же ввели, говорил о какой-то неведомой силе, которая начинает нависать над правительством. Но когда я узнал список членов Временного правительства, то сразу понял, откуда явились некоторые новые малоизвестные имена» [11, с. 385].

Масонская доминанта Февраля стала ясна П. Милюкову лишь в эмиграции. Но сказать об этом во весь голос он по известным причинам не решился. Не всякий читатель, думаем, поймёт, что в следующей характеристике Керенского, Некрасова, Терещенко, Коновалова (министров Временного правительства) речь идёт о масонстве: «…их объединяют как бы даже взаимные обязательства, исходящие из одного и того же источника» [17, с. 478].

Более смелым Милюков оказался в высказывании о другом вопросе – иностранном финансировании Февральской революции. В своих мемуарах бывший министр рассказывает об одном важнейшем эпизоде, проливающем свет на вторую доминанту Временного правительства. К тому же он вводит в своё повествование цитату В.Д. Набокова, свидетеля следующей сцены:

«В закрытом ночном заседании правительства в Мариинском дворце я сказал, что германские деньги были в числе факторов, содействовавших перевороту. Керенский, по своему обыкновению, нетерпеливо и раздражительно ходил из одного конца в другой… Он вдруг остановился и оттуда (из далёкого угла залы) закричал: “Как? Что вы сказали? Повторите!”. “Милюков спокойно и, так сказать, увесисто повторил свою фразу. Керенский словно осатанел. Он схватил свой портфель и, хлопнув им по столу, завопил: “После того, как господин Милюков осмелился в моём присутствии оклеветать святое дело великой русской революции, я ни одной минуты здесь больше не желаю оставаться”. С этими словами он повернулся и стрелой вылетел из залы. За ним побежал Терещенко…» [17, с. 476].

П. Милюков, как и многие авторы, не точен, употребляя выражение «германские деньги». Львиная доля денег, направляемых через немецкие банки на финансирование Февральской и Октябрьской революций, – это международные еврейские деньги, поступавшие больше всего из США, где главным спонсором революций был легендарный банкир Яков Шифф [18], [29]. К тому же всемирное масонство напрямую связано с международным еврейским капиталом и еврейским «лобби». А Временное правительство, прежде всего, выражало волю и интересы этих сил, между которыми существовала неразрывно-диффузная связь.

Результатом сей связи стал «ребёнок» «демократического» правительства – документ, который Солженицын называет «первым крупнейшим законодательным Актом» [30, с. 29]. Согласно ему отменялись все ограничения «в правах российских граждан, обусловленные принадлежностью к тому или иному вероисповеданию, вероучению или национальности» [30, с. 29]. Солженицын посчитал нужным уточнить: «По просьбе политического бюро [при еврейских депутатах] евреи в постановлении не упоминались» [30, с. 29].

Именно такому Временному правительству со специфической ЧСК и понадобился Александр Блок, чтобы его именем освятить деятельность данной организации в восприятии определенной части современников и потомков. И такая идея родилась, предполагаем, не без участия любимого Блоком масона-балетомана М. Терещенко.

Теперь мы можем перейти к самой больной для любого либерала еврейской теме, которая в повествовании Новикова о событиях весны-лета 1917-го возникает неожиданно, неподготовленно. Говоря о работе Блока в ЧСК, Новиков сразу переходит к обвинениям поэта в антисемитизме. Литературовед приводит полностью следующую дневниковую запись Блока от 11 июня 1917-го года , по-разному купированную в изданиях В. Орлова (1963) и А. Гришунина (1989). Вот как Блок передаёт своё впечатление от посещения Первого Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов: «Зал полон народу, сзади курят, на эстраде – Чхеидзе, Зиновьев (отвратительный), Каменев, Луначарский. На том месте, где всегда торчал (??? – Ю.П.) царский портрет, там очень красивые красные ленты <…> Мелькание, масса женщин, масса еврейских лиц, и жидовских тоже» [20, с. 295].

Иначе поступила Евгения Иванова, знающая, несомненно, об этом варианте записи, хотя бы по нашумевшей публикации своего коллеги Сергея Небольсина, который первым в советской печати привёл многие неискажённые редактурой и цензурой высказывания классика [19]. Иванова в своей книге «Январская трилогия Александра Блока: “Интеллигенция и революция”, “Двенадцать”, “Скифы”» [13], изданной в 2020-м, цитирует только первое предложение «крамольной» записи.

Сказанное не означает, что Новиков объективнее и смелее Ивановой. Ему приведённое блоковское высказывание было нужно как пример евреененавистничества поэта. В трактовке данного вопроса профессор МГУ вновь проявил присущие ему «оригинальность» мышления, «высокий» профессионализм и удивительную непоследовательность.

Антисемитизм, по Новикову, – «явление не индивидуальное, а социально-классовое» [20, с. 296] (В очередной раз видим, как совпадает либеральный подход с большевистско-советским). Поэтому ненависть к евреям, как утверждается далее, – это «застарелый дворянский недуг, слабость, особенно дающая о себе знать в момент духовного кризиса личности» [20, с. 296]. Здесь же Новиков называет писателей, страдавших подобной болезнью, – А. Пушкин, Н. Гоголь, Ф. Достоевский.

Захар Прилепин в своём отклике на книгу Новикова даже не удосужился понять сказанное им, придумав за него версию, с которой «успешно» полемизирует. Более того, в порыве «праведного гнева» Евгений Николаевич пригвоздил профессора к позорному столбу словами, которые мы никогда бы не решились произнести: «Читать умеет он? Или только писать?» [28]. Вдохновлённые примером современного «классика», скромно заметим: сказанное Прилепиным о Новикове полностью применимо к нему самому, о чём, в частности, свидетельствуют два его «кирпича» о С. Есенине и М. Шолохове, на которые мы вынуждены были откликнуться в своё время [23], [24], [25], [26].

Эссе же Прилепина о книге Новикова – пример аналогичного неумения читать и анализировать чужие тексты. Например, литературовед не даёт никаких оснований для приписанной ему версии о родословной антисемитизма Блока. Поэта, как иронично утверждает Прилепин, заразили «все эти грязные, неевропейские, русские люди» [28]. Спокойно, без подобных журналистских приёмов, прокомментируем реально сказанное Новиковым по теме, определяющей отношение к любому человеку, писателю тех, кто по своей воле и без неё, находится в мировом либеральном концлагере.

О том, что антисемитизм – не «застарелый, дворянский недуг», красноречиво свидетельствует вся мировая история. На фоне хорошо известных событий русские дворяне не просто отдыхают, а воспринимаются как почти «агнцы Божьи»…

Последнее предложение в суждении Новикова подводит читателя к мысли, что антисемитизм Блока – явление эпизодическое, порождённое духовным кризисом. Однако одним из критериев данной болезни, согласно Новикову и его единомышленникам, является употребление человеком, Блоком в частности, слова «жид».

Если следовать данной логике, тогда речь должна идти не об эпизодическом духовном кризисе поэта, а о кризисе тотальном, протяжённостью не в одно десятилетие. Даже если судить по доступному нам, урезанному варианту наследия Блока, слово «жид» он употреблял регулярно, как минимум, с 1908 по 1920-й годы. Остаётся лишь гадать, был ли подобный «компромат» в уничтоженной незадолго до смерти части дневников, записных книжек и в других документах.

Далее Новиков не только локализует идею антисемитизма поэта, но и практически перечёркивает её, ссылаясь на комментарии А.В. Лаврова к переписке Блока с Белым 1910-го года. Подобно Новикову в случае с «дворянской болезнью», но, идя дальше него, А.В. Лавров в отрицательных высказываниях о евреях Белого и Блока видит «не столько уничижительную аттестацию по национальному признаку <…>, сколько  <…> совокупность многих негативных, в их восприятии, черт современной цивилизации: “буржуазное” начало, дух торгашества, рекламы, отсутствие высоких идеалов, ограниченную либеральную идеологию, обывательскую пошлость и “усреднённость” и т.д.» [20, с. 296].

Итак, «антисемитские высказывания» Блока 1917 года [20, с. 295] корректируются странным комментарием к суждениям 1910 года, в чём видится, во-первых, нарушение элементарной логики, во-вторых, Лавров и вслед за ним Новиков кардинально искажают смысл высказываний поэта, где даётся именно «национальная аттестация». Примеры, подтверждающие сказанное, приведём чуть позже.

И почти окончательно снимается Новиковым обвинение Блока в антисемитизме его голосованием при исключении Розанова из Религиозно-философского общества в 1914-м, о чем уже шла речь в первой части.

В записной книжке № 41 есть блоковское свидетельство, датированное октябрём 1913 года. Оно начинается словами: «Подруга Л. Сегаль (русская) пишет по поводу моего весеннего письма к С<ега>ль о евреях <…>» [3, с. 370]. В комментариях к этому источнику в записных книжках, изданных в 2022-м, сказано, что все письма Блока к Сегаль (1908-1920) сожжены поэтом [3, с. 656]. Но здесь же приводится письмо Лидии Максимовны к Блоку, где есть такой фрагмент: «Теперь, когда моё письмо почти кончено, я напомню Вам Ваше письмо, написанное почти 5 лет назад 1-го мая 1908 г. “Знаете, с идеями о должном и не должном, о путях и разочарованиях очень связан национальный вопрос, в частности и особенно еврейский. Я много думал об этом и ко многим пришёл выводам. Так как Вы “по крови еврейка”, то я очень много имею Вам сказать. Это один из самых насущных и проклятых вопросов современности”» [3, с. 656].

За сто восемнадцать лет ситуация с национальным вопросом, еврейским в том числе, не только не улучшилась, но и ещё сильнее обострилась.  Однако полноценный разговор об этом «насущном и проклятом вопросе» в жизнетворчестве Блока – тема большой статьи, не вмещающейся в рамки наших заметок. К тому же, и это главное, до сих пор нет собрания сочинений Блока, где еврейская тема была бы представлена без купюр в дневниках, записных книжках, письмах. Конечно, разговор о «проклятом вопросе» затрудняет и то, что сожжены были письма не только к Л. Сегаль, где данный вопрос активно обсуждался, но и многие другие подобные документы.

И ещё: на рубеже 1908-1909 гг. Блок планировал написать статью «Еврейский вопрос» [3, с. 274], о чём Новиков не сообщает. А как в 1965-м утверждал Владимир Орлов [4, c. 544] (и сей диагноз повторяют современные комментаторы), «замысел реализован не был» [3, с. 592]. Даже если это так, следует, видимо, задуматься: почему Блок отступил от статейного воплощения темы, волновавшей его большую часть жизни. Однако ни один из прочитанных нами авторов этим вопросом не задаётся.

Тех, кто думает, что мы забыли о книге Новикова, успокоим. Мы воссоздаём минимальный контекст, отсутствующий у либерального литературоведа, позволяющий понять некоторые причины якобы антисемитизма Блока, который, как утверждается в главе «Молчание музы», обострился весной-летом 1917-го. На ненаписание статьи «Еврейский вопрос», видение которого затем по-разному выразилось в дневнике, записных книжках, письмах Блока, предположительно могли повлиять следующие факторы.

Во-первых, Блок хорошо знал, каковы, по его выражению, «кулисы русской журналистики» [2, c. 100-101; 193], где подавляющая часть СМИ финансировалась еврейскими банкирами и выражала, прежде всего, еврейские интересы. Поэтому ведущую кадетскую газету «Речь», где публиковался и сам поэт, он называл и «жидовской» [2, c. 194], и «еврейской» [4, с. 342]. Авторов же журнала и издательства «Шиповник» Блок в минуты возмущения называл «жидовниками» [2, с. 91]. 

Во-вторых, Блок на себе испытал, что такое еврейский вопрос, «неправильно» озвученный даже в личном общении. 1 декабря 1912 года он вспоминал события более чем трёхлетней давности: «Весной 1909 года, перед отъездом в Италию, она (пьеса “Песня Судьбы”. – Ю.П.) была погребена в IX альманахе “Шиповника” под музыку выговоров Копельмана (владельца журнала и издательства. – Ю.П.) за жидовский вопрос <…>» [2, с. 159].

В-третьих, Блок через судьбы других писателей, журналистов, критически высказывавшихся о евреях публично, видел, какое обязательное наказание ждало таких людей. Михаил Меньшиков в беседе с Андреем Ренниковым назвал это «гражданской смертью» [16, с. 252]. Однако Михаил Осипович, как и Блок, конечно, не мог предположить, что при большевиках «гражданская смерть» обернётся реальной гибелью, а одной из первых жертв новой власти будет он сам.

Итак, своё недовольство негативным влиянием отдельного типа евреев на русскую жизнь, литературу и культуру прежде всего, писатель не решился выразить открыто. Именно на этом одобрительно акцентирует внимание Владимир Новиков [20, с. 297].

Рассмотрим отдельно ситуацию, породившую наибольшее количество антиеврейских высказываний Блока весной-летом 1917-го. Новиков лишь констатирует данный факт как проявление антисемитизма поэта, но, естественно, не говорит, чем недоброжелательное отношение Блока к определённому типу евреев было вызвано.

В большом отчёте по работе ЧСК пунктуальнейший и аккуратнейший писатель фиксирует в записной книжке следующий примечательный факт: «Сегодня секретарствует Идельсон, прошлый раз – Гуревич, а в первый раз – Тагер» [4, с. 332]. Трудно не обратить внимание на «правильный» национальный состав секретарей. Правда, Блок не учёл следующее: потомкам будет трудно определить, какой из Тагеров секретарствовал. Видимо, по причине «нехватки» юристов в столице в ЧСК взяли сразу Павла Семёновича и Александра Семёновича Тагеров (если, конечно, верна информация [8, с. 733], сообщаемая в «Указателе имён и названий» в советском восьмитомнике писателя). Аналогичная ситуация складывается и с фамилией Гуревич: в комиссии, помимо Соломона Александровича Гуревича, трудилась давняя знакомая Блока – Любовь Яковлевна Гуревич [8, с. 658]. Если к названным лицам прибавить Гольдштейна [4, c. 322] и безымянных евреев (которых вместе с Блоком министр юстиции «освободил» от службы в армии [6, с. 495]), а также «некоторых молодых евреев, находящихся в комиссии» [4, с. 347], то невольно вспоминается дневниковая запись советского периода Михаила Булгакова: «Новый анекдот: будто по-китайски “еврей” – “там”. Там-там-там-там (на мотив “Ин­тернационала”) означают много евреев» [12, с. 103].

То есть Блоку по роду деятельности в ЧСК приходилось контактировать преимущественно с евреями. Их, как видим, было непропорционально большое количество, что у писателя не могло не вызывать отрицательной реакции, ведь он был уверен: произошла русская революция. Но главное, конечно, в другом: не в национальности человека (вслед за С.А. Небольсиным повторим: «Мы – интернационалисты. А вы?» [19, с. 184]), а в том, какую пользу он приносит России, как относится к народам страны.

Версия об антисемитизме Блока, предполагающая ненависть к евреям как народу, легко опровергается оценками поэта, данными разным работникам ЧСК. У Блока отсутствуют оскорбительные высказывания о Науме Идельсоне, Любови Гуревич, Соломоне Гуревич. Последний возникает в контексте, помогающем понять, что вызывает неприязнь у писателя к типу евреев, который определяется так: «…евреи – умны, нигилисты до конца ногтей, а некоторые – очень и заметно наглы. Исключение из них, пожалуй, С.А. Гуревич…» [2, с. 220].

Естественно, что Блок оценивает себя и своих сослуживцев через критерий «сораспинаться со всеми». Вот как по-разному относятся к подследственным Блок и некоторые еврейские работники ЧСК: «Я вижу их горе и унижение, я не видел их – в “недосягаемости”, в “блеске власти”. К ним надо отнестись с величайшей пристальностью, в сознании страшной ответственности. Этого сознания нет у некоторых молодых евреев, находившихся в комиссии, что и понятно, для них это – чужое, непонятное. Они шутят с этим делом, иные тонко и глубоко, как Идельсон, иные очень плоско, как П. Тагер (другой [А. Тагер. – Ю.П.] – гораздо лучше и серьёзнее)» [4, с. 347].

И здесь Блок, думаем, довольно точно, личностно, с правильных позиций характеризует своих соработников. Антисемитизм в таких высказываниях может найти только человек не просто предвзятый, а комплексно неадекватный.

Важно определить, какой тип еврея играл определяющую роль в комиссии. Если версия Блока верна, а у нас нет оснований ему не верить, то такой тип представляет Павел Тагер. Его Блок неоднократно называет «жидом» и даёт ему уничижительные характеристики, приводить которые нет смысла.

Показательно и другое: в восприятии этого Тагера Блок находит союзников в лице Наума Идельсона и Любови Гуревич. Разговор с последней по телефону поэт так передаёт в дневнике: она «…“недоумевает”, почему “ничем себя не зарекомендовавший маленький Тагер”, играет чуть ли не первую роль. Я не могу объяснить, что “маленький Тагер” – это большой хам, который скоро окрутит усталого Муравьёва и нагадит Комиссии» [2, с. 221].

Ещё 26 мая Блок писал матери о своей работе в ЧСК: «Все почти молодые у нас (с которыми мне больше всего приходится иметь дело) – евреи – неприятные, но большей частью – “приятные”.

Так обстоит дело. Посмотрим, что дальше будет» [6, с. 495].

Дальше взяли вверх Павел Тагер и ему подобные, и по-другому, думаем, быть не могло… Но это, как говорится, другая история.

Итак, на примере работы Блока в ЧСК у нас нет оснований называть его антисемитом. Формат статьи не позволят нам анализировать классификацию «евреи – жиды». Не Блоком она порождена, как и употребление слова «жид», выражающего пороки еврейского и не только еврейского народа. В современных же реалиях это слово, конечно, употреблять нельзя. И, разумеется, тема отдельного разговора, почему тип евреев, называемых Блоком «жидами», так многое определял и определяет в российской и мировой истории XX-XXI веков.

Жизненно-творческим результатом деятельности Блока в ЧСК стала хроника «Последние дни императорской власти» [7], создававшаяся с августа 1917-го по апрель 1918-го. Правку в окончательный вариант нового издания писатель внёс в июле 1921 года, что даёт основание некоторым исследователям видеть в ней проявления последней воли Блока.

Об этом в 82-страничном тексте, к которому на пороге смерти писатель решил вернуться, доредактировать, Новиков посчитал нужным сказать лишь следующее: «Работа безэмоциональна, стилистически аскетична. Недаром имя автора даже не вынесено в первую строку – в подзаголовке значится: “По неизданным документам составил Александр Блок”. Пожалуй, без этой пометки невозможно было бы понять, кем написан сей текст» [20, с. 295].

Совершенно иначе поступает Евгения Иванова в своей книге «Январская трилогия Александра Блока: “Интеллигенция и революция”, “Двенадцать”, “Скифы”». Она акцентирует внимание на «письме» (на самом деле – телеграмме) Николаю II, которое появилось в новой редакции в предпоследнем, по сути, итоговом абзаце текста. Мы рассмотрим версию Ивановой и через неё важнейший блоковский жизнетворческий сюжет, оставшийся в очередной раз за бортом книги Новикова. Это выведет нас на вопрос о мировоззрении Блока в последние годы его жизни (отношение поэта к советской власти, прежде всего). Данный вопрос освещается Владимиром Новиковым и практически всеми литературоведами.

Из относительно большого текста телеграммы Евгения Иванова акцентированно цитирует отрывок. Главные идеи оного приведём: «Но, Ваше Величество, простите нас, если мы прибегаем с горячей мольбой к нашему Богом данному нам Царю, не покидайте нас, Ваше Величество, не отнимайте у нас законного наследника престола русского. <…> Только со своим Богом данным Царём Россия может быть велика, сильна и крепка и достигнуть мира, благоденствия и счастья» [7, с. 270].

Вывод из этой телеграммы, называемой Ивановой «письмом неизвестного монархиста» [13, с. 301], делается глобальный, переворачивающий либеральное и советское восприятие Блока. Эту вставку писателя, утверждает литературовед, «невозможно никак связать с его мировоззрением. <…> С точки зрения документальной ценности, она не представляет никакого интереса: перед нами не более чем письмо неизвестного монархиста, причём принадлежащее человеку, ничем себя не проявившему» [13, c. 300]. 

Смысл дальнейших размышлений Ивановой сводится к тому, что редактировал текст уже не автор «Двенадцати», а писатель, «переживший череду самых разнообразных разочарований» [13, c. 302], далее перечисляемых… 

Такая оригинальная, красивая, по-новому дублирующая давнюю идею о разуверившимся в идеях Октября Блоке (её транслирует и Владимир Новиков [20, с. 323-335]), думаем, не имеет под собой никакого фактологического фундамента. «Неизвестный монархист» – это один из самых известных генералов-кавалеристов русской армии, прослуживший в ней сорок лет, граф Фёдор Артурович Келлер, убитый в декабре 1918-го петлюровскими самостийниками в Киеве у памятника Богдана Хмельницкого. Этот расстрел рыцаря-монархиста имел, несомненно, символический смысл.

Ф. Келлер – один из немногих высших офицеров царской армии – отказался присягать Временному правительству. До того он направил телеграмму Николаю II, приводимую на многих ресурсах и выборочно цитируемую Евгенией Ивановой. Келлер как убеждённый монархист не принял и первоначальную республиканско-февральскую идеологию Добровольческой армии.  Об этом он писал генералу Михаилу Алексееву в июне 1918-го: «Объе­динение России великое дело, но такой лозунг слишком неопределен­ный, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нем что-то недосказан­ное, так как каждый человек понима­ет, что собрать и объединить рассы­павшихся можно только к одному оп­ределенному месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирожденный, законный Го­сударь, умалчиваете…» [15].

То, что Блок в июле 1921-го изменил название хроники (уйдя от социально-окрашенного – «Последние дни старого режима») и ввёл в неё телеграмму идеального монархиста Келлера, свидетельствует об одном. Не о проклёвывающемся монархизме писателя и подобном, «поддающемся только мистическому объяснению» [13, с. 298], а о человеческой и творческой честности и смелости Блока. 

По взаимоисключающим впечатлениям от работы в ЧСК (обильно зафиксированных в дневнике, записных книжках, письмах поэта), а также по-разному – мировоззренчески и художественно – в написанных главах хроники (что не заметили Владимир Новиков и цитируемый им Генрих Иоффе [20, c. 295]) видно, как менялся Блок. Несмотря на то, что он горячо сочувствовал идеям и событиям Февраля, был членом ЧСК, охваченным революционным пафосом и предубеждениями к представителям старого режима, писатель довольно быстро поменял своё отношение ко многим подследственным. И что самое неожиданное – к Николаю II. Блок, всю жизнь настроенный резко антимонархически, в майском письме матери сообщает: «Вчера царскосельский комендант рассказал подробно всё, что делает сейчас царская семья. И это тяжело» [6, с. 495].

Пятью днями раньше с таким же, но ещё более откровенно выраженным христианско-сострадательным чувством, Блок написал, может быть, лучшие за последние четыре года своей жизни строки: «Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребёнком. Вспомни Вырубову, она врёт по-детски, а как любил её кто-нибудь. Вспомни, как по-детски посмотрел Протопопов на Муравьева – снизу вверх, как виноватый мальчишка, когда ему сказали: “Вы, Александр Дмитриевич, попали в очень сложное историческое движение”. Он кивнул: “Совершенно верно”. И посмотрел снизу вверх: никогда не забуду. Вспомни, как Воейков на вопрос, есть ли у него защитник (по какому-то коммерческому иску к нему) опять виновато по-детски взглянул и сказал жалобно: “Да у меня никого нет”.

Сердце, обливайся слезами жалости ко всему, ко всему, и помни, что никого нельзя судить; вспомни ещё, что говорил в камере Климович и как он это говорил; как плакал старый Кафаров, как плакал на допросе Белецкий, что ему стыдно своих детей. 

Вспоминай ещё – больше, больше, плачь больше, душа очистится» [4, с. 340].

Во время работы в ЧСК в писателе проснулась одна из главных традиций русской классики – найти человека в самом «чёрненьком», грехопадшем брате своём. Блок, «сораспинаясь со всеми» [6, с. 495], становится во второй и особенно в третьей части «Последних дней императорской власти» «художником», «свидетелем». Именно таковой, по мысли писателя, виделась ему в идеале (с отсылкой к Пушкину [2, с. 236-237]) позиция автора в подобном тексте. 

8 июля, размышляя в дневнике о своём докладе на заседании ЧСК, Блок практически формулирует основные творческие принципы, которые вскоре начнёт воплощать в хронике: «Мыслится русская речь, немногословная, спокойная, важная, веская, понятная – и соответствующее издание государственной типографии (а не популярные книжечки, издаваемые еврейско-немецкой фирмой “Муравей”). Такую речь поймёт народ (напрасно думать, что народ не поймёт чего-нибудь настоящего, верного), а популяризации – не поймёт» [2, с. 227]; «Нельзя оскорблять никакой народ приспособлением, популяризацией. Вульгаризация не есть демократизация. Со временем Народ все оценит и произнесёт свой суд, жестокий и холодный, над всеми, кто считал его ниже его, кто не только из личной корысти, но и из своего еврейско- (это слово не понравилось Орлову и Гришунину, издателям “Дневника”, вместо него у них – <…>. – Ю.П.) интеллигентского недомыслия хотел к нему “спуститься”. Народ – наверху; кто спускается, тот проваливается. Это судьба и “тагеров” (члена ЧСК. – Ю.П.) и “муравьёв” (так иронически обыгрывается фамилия председателя ЧСК. – Ю.П.), дело только во времени.

Это – моя мысль (после ванны), все ещё засоряющаяся злостью. Её надо очистить, заострить и пустить оперённой стрелой, она – коренная и хорошая» (цитату из дневника приводим из статьи С. Небольсина [19, с. 183]).

Итоговая редакция «Последних дней императорской власти» – окончательное очищение Блока от социальной злости. Писатель-«свидетель» посчитал нужным не только изменить название, но и дать слово легендарному монархисту. Оно оказалось завершающим в тексте, думаем, лишь по одной причине: телеграмма Келлера – хронологически последний документ в хронике. На это и указывает автор: «6 марта в 14 часов 31 минута по полудни в Царское Село была передана следующая телеграмма…» [7, c. 269]. Так поступает художник, стремящийся к объективности. Не менее показательно и то, что Блок изображает Николая II в третьей главе принципиально иначе, чем в первой. 

И всё же, повторим, окончательная редакция «Последних дней императорской власти», созданная незадолго до смерти, не даёт повод для глобальных обобщений. Блок, думаем, до конца жизни оставался человеком, писателем, в котором в разных сочетаниях доминировало левое, апостасийное начало. 

Этому периоду посвящены четыре последние главы книги Новикова. Вот как цитатно можно представить главные идеи первых трёх: «“Двенадцать” – не просто “музыка революции”, а симфония жизни во всей её полноте. Симфония трагическая. Впереди отнюдь не “светлое будущее”, а неминуемая гибель, за которой видится возможность воскресения» [20, с. 313]; «Оппоненты Блока (по “Двенадцати”. – Ю.П.) заблуждались эстетически (эстетическое объяснение любых вопросов умиляет и в который раз свидетельствует о бесплодности, импотентности либерального мышления. – Ю.П.), но в социально-политической и культурно-гуманистической оценке Октябрьской революции и советского строя они были правы. И Блок на исходе жизни по сути дела придёт к тем же представлениям» [20, с. 322]; «…эпитет (всё-таки не эпитет, а логическое определение. – Ю.П.) “советский” (после полуторасуточного пребывания в ЧК в феврале 1919-го. – Ю.П.)  Блок никогда не употребляет в положительном или хотя бы в нейтральном смысле. Это слово для него символизирует зло, разрушение, несовместимость с культурной традицией» [20, с. 329].

Своё восприятие «Двенадцати» мы выразили давно [22]. Автор поэмы не просто прославляет Октябрь и людей, уничтожающих тысячелетнюю Россию, но и христианизирует это антихристианское действо-преступление. Новиковская же трактовка произведения – это решение задачи с заранее известным либеральным ответом. 

Смысл двух цитат из глав «После “Двенадцати”», «Чёрный день» можно выразить так: в конце жизни Блок стал единомышленником З. Гиппиус и других писателей-антисоветчиков. Эта идея «древняя», озвученная ещё той же Зинаидой Николаевной, не подтверждается жизнетворчеством писателя. В мировоззренческом резус-конфликте с ней находится поэма «Возмездие» [21]. Предисловие к ней – такое вульгарно-социологическое, практически большевистское – Блок написал 12 июня 1919 года, а работа над второй и третьей главами, где выражено аналогичное видение отечественной истории и её выдающихся деятелей, шла в мае-июле 1921-го. 

Нет ничего и антисоветского в статьях и рецензиях 1920-1921 гг.: «Владимир Соловьёв в наши дни», «О назначении поэта», «Без божества, без вдохновенья», «О Мережковском», «<Юбилейное приветствие М. Кузмину>». О них будет идти речь в нашей следующей статье «“Некорректные” заметки о позднем творчестве Станислава Куняева». 

Не соответствует версии Новикова и подавляющее большинство высказываний Блока в дневнике, записных книжках, письмах, а также те должности, которые занимал поэт в советское время, и его уровень контактов с высокопоставленными представителями власти. Одна поездка в Москву 1 мая 1921 года в сопровождении Корнея Чуковского и Самуила Алянского – со встречей на вокзале «Н.А. Нолле в царском автомобиле Л.Б. Каменева (председателя Моссовета, члена Политбюро ЦК ВКП (б). – Ю.П.) с большим красным флагом...» [2, с. 345], последующими выступлениями и визитами, в том числе «с Каменевыми в Кремле» [2, с. 346] – как вписывается в вашу версию, Владимир Иванович? Ведь Блок не был «двурушником» «с двойной душой», как Осип Мандельштам…

Автор «Двенадцати», конечно, видел и фиксировал многое в советской действительности, что вызывало у него неприятие и гнев. Но всё это в конце концов тонуло в мироотношении и системе ценностей, чаще всего, далёких от Православия, позволявших Блоку относиться к новой реальности лучше, чем к имперской или европейской. 

В последней главе о смерти Блока ключевой является любимая либеральная идея: Россия – гибельная страна для свободной личности. Правоту сей мысли якобы подтверждают судьба Блока и слова, реально сказанные им в письме Корнею Чуковскому в мае 1921-го: «…слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросёнка» [20, с. 348].

Версия поэта, естественно, не вызывает протеста у В. Новикова. Он лишь замечает, что это «автоэпитафия (самая страшная, пожалуй, в истории русского писательского сословия)…» [20, с. 348]. Мы же к тому, что нами было сказано о словах Блока в 2002-м [21, с. 34], добавим: духовно-здоровый русский человек не только не скажет, но и не подумает так, как Блок. Например, Л. Бородин, гениальный писатель с более трудной судьбой, отсидевший в советских лагерях одиннадцать лет за русско-православные убеждения, своё автобиографическое повествование «Без выбора» заканчивает словами: «О себе же с чёткой уверенностью могу сказать, что мне повезло, выпало счастье – ни в словах, ни в мыслях не оскверниться проклятием Родины» [10, с. 442].

Итак, кто хочет понять уровень либеральной филологической мысли и её приоритетные интересы, читайте книгу профессора МГУ Владимира Новикова «Александр Блок». Но читайте внимательно и осторожно… И помните, что хуже либерализма, по мысли Пушкина, может быть только человеческая неблагодарность.

 

Использованные источники:

1.    Блок А. Двенадцать // Собрание сочинений в восьми томах. Т.3. Стихотворения и поэмы 1907-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1960. – С. 347-359.
2.    Блок А. Дневник. – Москва: Советская Россия, 1989. – 512 с.
3.    Блок А. Записные книжки (1901-1914) // Блок А. Полное собрание сочинений и писем в двадцати томах. Т. XIII. – Москва : Наука, 2022. – 718 с.
4.    Блок А. Записные книжки 1901-1920. – Москва : Художественная литература, 1965. – 663 с.
5.    Блок А. Письмо матери. 23 марта 1917 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С. 480-481.
6.    Блок А. Письмо матери. 26 мая 1917 г. // Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – С. 495-496. 
7.    Блок А. Последние дни императорской власти // Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т.6. Проза 1918-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1962. – С. 188-270.
8.    Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т.8. Письма 1908-1921. – Москва-Ленинград: Художественная литература, 1963. – 771 с.
9.    Блок А. Дневник. – Москва: Советская Россия, 1989. – 512 с.
10.    Бородин Л. Без выбора. – Москва : Молодая гвардия, 2003. – 505 [7] с.
11.    Брачев В. Масоны и власть в России. – Москва: ЭКСМО, Алгоритм, 2005. – 640 с.
12.    Булгаков М. Собрание сочинений в десяти томах. Том 10. «Письма». – Москва : Голос, 2000. – URL:  file:///C:/Users/user/Downloads/Bulgakov_Sobranie-sochineniy-v-desyati-tomah_10_Tom-10-Pisma-Moy-dnevnik.2000.pdf.
13.    Иванова Е. Январская трилогия Александра Блока: «Интеллигенция и революция», «Двенадцать», «Скифы». – Москва : Рутения, 2020. – 304 с.
14.    Кожинов В. Россия. Век XX. 1901 – 1964. Опыт беспристрастного исследования. – Рыбинск : Медиарост, 2023. – 864 с.
15.    Кручинин А. Граф Келлер – христианский рыцарь // Правмир. – 2014. – URL: https://www.pravmir.ru/graf-keller-hristianskiy-ryitsar/.
16.    Михаил Осипович Меньшиков: pro et contra. Личность и творчество публициста в оценках современников // Сост. Н.И. Крижановский, О.А. Дорофеева, Н.А. Рыжкина. – Москва : Знание-М, 2020. – 530 с.
17.    Милюков П. Воспоминания. – Москва : Политиздат, 1991. – 528 с.
18.    Назаров М. Миссия русской эмиграции. – Ставрополь: Кавказский край, 1992. – 415 с. 
19.    Небольсин С. Искажённый и запрещённый Александр Блок // Наш современник. – 1991. – №8. – С. 176-184.
20.    Новиков В. Александр Блок. – Москва : Молодая гвардия, 2024. – 326 [6] с.
21.    Павлов Ю. А. Блок как непоследовательный интеллигент, или Комментарий к поэме «Возмездие» // Павлов Ю. Человек и время в поэзии, прозе, публицистике XX-XXI веков. – Москва : Литературная Россия, 2011. – С. 21-34.
22.    Павлов Ю. А. Блок: «подземный рост души» как путь к «Двенадцати» // Павлов Ю. Человек и время в поэзии, прозе, публицистике XX-XXI веков. – Москва : Литературная Россия, 2011. – С. 35-40.
23.    Павлов Ю. Заметки о нескольких сюжетах в книге Прилепина «Есенин: Обещая встречу впереди» // Родная Кубань. – 2020. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_367.html.
24.    Павлов Ю. Книга З. Прилепина «Шолохов. Незаконный» как эпический и фактологический провал // Родная Кубань. – 2024. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_15965.html.
25.    Павлов Ю. Подтёлковский сюжет в книге З. Прилепина «Шолохов. Незаконный» как проявитель позиции и исследовательского «мастерства» // Родная Кубань. – 2023. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_15758.html.
26.    Павлов Ю. «Расказачивание» в книге З. Прилепина «Шолохов. Незаконный» vs расказачивание в «Тихом Доне» и в жизни // Родная Кубань. – 2023. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_15762.html.
27.    Платонов О. История русского народа в XX веке. – Москва : Алгоритм, 2009. – 1264 с.
28.    Прилепин З. Хватаясь за фалды. Владимир Новиков: «Александр Блок» // Прилепин З. Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе. – 2026. – URL: https://books.yandex.ru/reader/dUq1ywUv?resource=book.
29.    Саттон Э. Уолл-Стрит и большевистская революция. – Москва : Самотека, 2016. – 419 с.
30.    Солженицын А. Двести лет вместе. Часть II. – Москва: Русский путь, 2002. – 552 с.
31.    Старцев В. Тайны русских масонов. Издание третье, дополненное – Санкт-Петербург : Издательство «Д.А.Р.К», 2004. – С. 173.

Источник: Родная Кубань